Category: россия

genveles

Земства и советы в Архангельской губернии в 1917-1920 годах

В России существовали две различные формы самоуправления. Если первая, под которой в первую очередь подразумеваются известные в России со времени Александра II всесословные земские учреждения, получала от государственной власти лишь функции местного управления, то вторая форма, нашедшая свое выражение в классовых Советах, напротив, рассчитывала на саму власть, что, естественно, означало передачу функций управления под их контроль или же, в более радикальном варианте, - в их безраздельное пользование.

Отсутствие земского самоуправления в Архангельской губернии в дореволюционный период вызывалось не столько неготовностью к нему населения, сколько общими консервативными подходами царских властей. Край, хотя и отличался некоторым своеобразием, по уровню грамотности местного населения не уступал многим земским губерниям. Главной причиной отказа в проведении земской реформы на Архангельском Севере стало отсутствие дворянства: власть не доверяла крестьянам, численно здесь преобладавшим. Вместе с тем уже с 1860-х годов начинается борьба за введение в Архангельской губернии земств, в которой участвовали как чиновники, так и местная интеллигенция. Эту борьбу, в отличие от традиционных подходов, следует рассматривать как составную часть общего земского движения.

Именно отсутствие земского «образца» можно расценивать как одну из причин того, что в Архангельской губернии в 1905 - 1907 годах Советы так и не появились.

Обе формы самоуправления в Архангельской губернии привела к жизни революция 1917 года. На первом этапе сосуществования земств и Советов (март - октябрь 1917 г.) между ними обнаружился компромисс, который вызывался, с одной стороны, их «родственностью» (как первые, так и вторые появились в Архангельской губернии «снизу») и слабой организованностью (они еще не стали системами), а с другой стороны, аморфностью самих общественных настроений.

Второй этап сосуществования земств и Советов (октябрь 1917 - март 1918 гг.) происходил в обстановке все более назревавшего раскола в обществе. С одной стороны, еще летом 1917 г. Временное правительство начало осуществление одну из самых кардинальных своих реформ - земскую, официально вводившую земские учреждения в том числе и в Архангельской губернии. Ее осуществление не прервалось и после свержения правительства в октябре 1917 г. Результатами реформы стало образование в губернии к декабрю 1917 г. земской системы самоуправления.

С другой стороны, приход к власти в Петрограде сторонников советской формы самоуправления большевиков создавал предпосылки для организации системы Советов. Другим немаловажным фактором ее появления стал процесс «полевения» масс, происходивший на фоне углубляющегося политического кризиса. Усиление леворадикальных сил в Советах Архангельской губернии также привело в феврале 1918 г. к образованию в ее рамках советской системы управления.

Одновременно выявилась и невозможность сосуществования земской и советской систем. Нарастание напряженности в отношениях между земствами и Советами началось уже после Октября, в процессе складывания обеих систем, что стало отражением борьбы за власть. Многие земства продемонстрировали явную антипатию к большевикам, тогда как Советы либо сразу, либо со временем проявили к ним свою лояльность. Между первыми и вторыми тогда же пролегла и социальная граница: беднейшие слои общества притягивались к более «дешевым» Советам.

Организация советской системы в губернии привела к разрушению земской. В марте 1918 года Архангельский губисполком разогнал Губернское земское собрание и арестовал губернскую земскую управу. Почти параллельно, в течение февраля-апреля, произошел роспуск и уездных земских учреждений.

Правда, утверждение советской системы в качестве «единой и всеобщей» не было продолжительным. Советам Архангельской губернии было действительно не под силу справиться с последствиями национального кризиса, равно как и предотвратить высадку на Севере частей Антанты, поддержавшей антибольшевистские силы. Это и привело к расколу губернии на две части: на ее севере противники большевиков возобновили земское самоуправление, тогда как сами большевики со временем утвердились на юге губернии, где и сохранили Советы. Своеобразное сосуществование земств и Советов, разделенных военным фронтом, происходило в рамках третьего этапа (август 1918 - февраль 1920 гг.).

Военное противостояние выявило преимущества советской системы самоуправления перед земской в условиях чрезвычайных обстоятельств. Классовые Советы оказалось легче подчинить влиянию власти и заставить работать «на победу», чем всесословные земства. Отчасти это и позволило большевикам одержать победу. Однако в плане решения проблем мирного населения и та, и другая система самоуправления были в условиях Гражданской войны малоэффективными.

Основываясь на конкретно-историческом материале, можно утверждать, что земства и Советы, несмотря на конструктивную и функциональную похожесть, знаменовали собой две различные альтернативы развития революции, соответственно - умеренную и радикальную. Победа последней была обусловлена в первую очередь отсутствием глубоких либерально-демократических традиций в российском обществе, неспособностью либеральных сил справиться с общенациональным кризисом. В результате большевики утвердили менее демократичную форму самоуправления, определявшую развитие общества на геополитическом пространстве СССР в течение семи десятилетий.

Чрезмерное государственное вмешательство в сферу местного самоуправления оборачивается утратой обществом своих свобод, которые только и могут обеспечить эффективность работы общественных структур. С другой стороны, государство, которое не учитывает общественные интересы, также рано или поздно теряет свою устойчивость. Подтверждением тому является трагическая судьба как Северной области, так и самого Советского государства, Поэтому важно находить такие формы и средства взаимодействия общества и государства, которые позволяли бы последнему в любых условиях учитывать общественные интересы.

Отсюда:
http://www.dissercat.com/content/zemstva-i-sovety-arkhangelskoi-gubernii-v-1917-1920-gg
genveles

Е. Арбат: Шенкурская роспись

В книге В. Василенко «Русская резьба и роспись по дереву» приводятся изображения прялок с росписью, которую автор называет шенкурской. Творческая характеристика различных типов этой росписи, сделанная самим автором книги, а также поездки и отчеты работников Загорского музея-заповедника и Исторического музея в Москве установили несколько центров, северодвинской росписи: Пермогорье, Верхняя Уфтюга, Нижняя Тойма и другие. Шенкурской роспись называлась, следовательно, весьма условно, только на том основании, что до революции все эти места входили в обширный Шенкурский уезд Архангельской губернии.

Про непосредственно шенкурские прялки сведения оказались столь же скупые, как и про сам городок, и какие-то странные.
Я знал, что в тех местах существуют резные прялки.
В запасниках Архангельского областного краеведческого музея увидел я прялку совершенно необычную. Довольно старая для такого рода бытовых предметов, относящаяся, наверное, к XVIII веку, она вызывала и бесспорный интерес и очень противоречивые соображения. Геометрическая резьба вписанного в круг рисунка свидетельствовала о старых русских изобразительных традициях, но свобода обращения с отдельными элементами, переход от ясного графического характера рисунка к полунамекам, свободные смещения и контрасты в композиции — все невольно заставляло думать о современных декоративных поисках. Мысль о произвольности расположения кругов сменялась удивлением перед тем, как мастер-резчик сумел уравновесить части резного украшения. В этом отношении шенкурская прялка являлась блистательным и ярким доказательством того принципа русского декоративного искусства, о котором говорил известный историк Забелин: для нас характерна не симметрия, а равновесие масс.
Я пытался выяснить в Архангельске происхождение прялки,— ведь понятие «шенкурская» могло, как и в книге В. Василенко, относиться к любому месту довольно обширного когда-то Шенкурского уезда.
— Нет, — сказали мне в музее. — Эта прялка, судя по всему, из Литвинова, деревни, находящейся напротив Шенкурска, на другом берегу Ваги.
И в том же музее шенкурскими назвали мне четыре крашеные красные прялки с тремя условными розами, ничуть не похожие на приглянувшуюся мне резную.
И уж совсем удивителен рассказ одного моего знакомого, который уверял, что собственными глазами видел в Шенкурске икону старинного письма, на которой божья матерь изображена не по одной из канонических «прописей», а вольно, с прялкой в руках. Мыслимое ли это дело: богородица — пряха! Другого такого случая я в древнерусском искусстве не знаю. Видимо, все-таки близлежащие к Шенкурску места имели (а может быть, и имеют) свою стойкую традицию расписывания прялок.
Вот потому-то меня и тянуло в Шенкурск. А уж найду я там что-либо — это дело случая.
Со скудными сведениями и с фотографией необычной прялки, снятой мною в Архангельске, я и отправился в маленький северный городок.
По железной дороге доехал до станции Вельск, а затем мне предстояло сделать сто шестьдесят километров автомобилем по «московскому тракту», тому самому, по которому некогда шел с обозом Ломоносов.
В деревне Чернышеве, в старинном двухэтажном, расписном, как терем, доме Дьячковых увидел я первую красивую прялку. Фон — праздничный, ярко-красный, который так любили в XV и XVI веках новгородские изографы, изображавшие на иконах палаты, и который столь близок северным мастерам-»красильщикам», отделывавшим внутренность горниц — перегородки, подпечья, шкафы.
На красном фоне прялки — три цветка, расположенные один над другим, и травы с листьями в традиционном русском переплетении.

Роспись не походила ни на пермогорские прялки — желтые с птицами Сирин и узорами, напоминающими северную финифть; ни на тоемские и борецкие с золотыми, красными и зелеными конями и свадебными выездами; уфтюгские с широкими узорными листьями на одном стебле; мезенские с конями, оленями и геометрическими узорами; костромские, ярославские и тотемские — чаще всего резные, а если уж крашеные, так с пышным букетом цветов. Напоминали прялки только те четыре доски, что хранились в Архангельском областном музее, но казались много богаче.
Может быть, я набрёл на какое-то неизвестное доселе гнездо народных художников?
По приезде в Шенкурск решил это выяснить.
... Тихий зеленый городок с деревянными домиками и дощатыми тротуарами. Вся промышленность — леспромхоз и промкобинат. С трех сторон густой сосновый бор. На взгорье — «чудском городище» — скамейки, по вечерам заполняемые любителями северной красоты, а внизу синяя пристань и деревянный причал перевоза с буксиром-толкачом и баржой, которую по старой памяти именуют «завозней».
Еще сохранились у нас на Севере такие города, некогда процветавшие, потому что лежали на воинских или торговых путях, а теперь потерявшие былое значение и выполняющие в лучшем случае роль районных центров.
С чего-то надо начинать. Для начала один из шенкурцев посоветовал мне маршрут: к «Макарью», к развалинам бывшего монастыря. Существовала туда пешеходная тропа, а в редакции районной газеты поведали сенсационную историю о том, что группа школьников только что совершила поход и обнаружила обвал в подземелье.
— А там что-то хранится.
Невольно вспомнили про новгородских ушкуйников, про рассказы о кладах. Вокруг небольшие деревеньки. Вот там и искать старину. Подумали-погадали мы, еще раз порасспросили знающих людей и непреложно установили, что после дождей к Макарью никакая машина не проедет, а пешком идти далековато. Впрочем, нашли один выход: связисты на случай линейных аварий снабжены гусеничным вездеходом, а уж если добираться к подземелью, то вернее всего на нем.
Вот мы с попутчиком-шенкурцем и отправились райкомовской автомашиной к связистам. К нашему счастью, начальника на месте не оказалось — уехал в отпуск на родину за пятьдесят километров, а без него никто не властен снарядить аварийный вездеход. Я говорю «к счастью», ибо через три дня выяснилось, что история с подземельем непомерно раздута: просто провалился пол разрушенной монастырской церкви и в подполье обнаружены осколки церковных рам — вот и всё.
А второе «к счастью» состояло в том, что, постояв у развилки дорог, наш шофер сказал:
— Может быть, поедем на Речку?
Сначала мы решили, что он имеет в виду отдых на обыкновенной речке. Потом оказалось, что Речка — это группа деревень, километрах в тридцати от районного центра, почти отрезанная болотами.
— А проедем?
— Попробуем, — оптимистически улыбнулся шофер Василий Егорович. — Если сядем, так трактор нас вытянет, он работает возле самого гиблого места.
Надо отдать справедливость, райкомовский шофер всегда располагал очень точными, а главное, нужными сведениями.
Мы единогласно решили:
— Рискнем!
Рискнули и не раскаялись. Потому что именно там удалось обнаружить конец ниточки, которую я стал распутывать.
Василий Петрович Табанин, бригадир колхоза «Вперед к коммунизму», хорошо знает:
— В Речке жил Табанин Иван Андреевич — и плотник и столяр. Избы ставил. Отец его, Андрей, к прялкам не прикасался, а Иван-то на Едьму съездил, с тех пор и стал делать прялки и красить их. Поначалу не получалось, а потом ничего, овладел. В Едьме мастера Паромовы жили.
И верно: обычай шенкурских мастеров — всегда ставить год изготовления прялки — помог установить, что в 1913 году цветы написаны неумело и аляповато — видно, мастер еще только пробовал силы, учился, — а в 1922 году уже ловко и мастеровито.
Восьмидесятилетний Егор Васильевич Бубновский подтвердил:
— Как съездил Иван в Едьму, понасмотрелся там, так сам наладил станок, ножки точил, лопасти вырубал да выстругивал, и красил сам. В последние годы много на заказ мастерил, на рынок. А умер в 1929 году, когда ему и шести десятков не дошло.
Но пряхи качали головой:
— Чего это вы про Едьму плетете? Из Шеговар привозили, там базары попышней других — верно, неподалеку и жили главные мастера.
Итак Шеговары или Едьма?
Видно, придется побывать и там и там.

Провожатым по Шеговарам, одному из самых больших в районе сел, стал учитель русского языка и литературы Иван Александрович Смирнов. Сначала он сел со мною рядышком и долго прикидывал, называя местных старожилов, у которых могли оказаться интересные прялки. Потом весь день мы ходили из дома в дом, будто славили на святки, просили бывших прях доставать заброшенные прясницы с чердаков или сразу же выслушивали сетования:
— Где же ты раньше-то был, милый? Сожгли, на лучину ишшепали. На что они теперь, когда не прядем?!

Те прясницы, которые всё же удавалось обнаружить, обтертые мокрой тряпицей, очень мало походили на алых красавиц, увиденных в Чернышеве или хранящихся в Архангельском музее.
Единственное сходство, что и здесь обычно подымались один над другим три цветка. А фон — мрачный, коричневый, порой даже черный. Не радовало и то, что узоры мастер наводил не свободным движением кисти и руки, а слишком уж точно и аккуратно вычерчивал с помощью циркуля.
Без особого труда удалось установить, что автором этой росписи являлся Алексей Федорович Земских, житель деревни Большая Першта, расположенной неподалеку от Шеговар, на другом берегу Ваги. Он плотничал, делал рамы и двери, дожил без малого до восьмидесяти лет. Вместе с сыном Николаем вытесывал, вырезал и красил прялки, но не для продажи на ярмарках и базарах, а только «для своих». Сын умер помоложе: здоровье подорвал на гражданской войне, когда его ранили.
Вдруг учитель, который шел, раздумывая вслух, куда бы нам теперь еще отправиться, замер на месте и почти закричал:
— Что же это я? Нам бы прежде всего на Выставку надо. Другими словами, в Дарнинскую. К Ившиным.
Мы шагали долго, чуть ли не в самый край Шеговар, села, состоящего из многих деревень, и наконец оказались возле большого старинного дома с резными подзорами.
Место оказалось золотой жилой.
Семья Ившиных большая, и, хотя часть живет в других городах, о них, отсутствующих, говорят часто и так подробно и нежно, будто отлучились они ненадолго и скоро вернутся на Выставку.
Хозяйка, Валентина Александровна, жена Николая Яковлевича Ившина, женщина уже за шестьдесят, стала вытаскивать из углов и закоулков, с чердака, из чуланов и амбарушек разные прялки. И про каждую-то она помнила всё — и когда куплена и где, и у кого, и за сколько. Нашлась прялка на золотом фоне и с традиционной картинкой: «Везёт молодец девицу на златогривых лошадях». Это нездешняя, это — Северная Двина, Нижняя Тойма. (Борецкая роспись - прим. genveles) Тёмно-коричневые сухо расчерченные прялки, как я уже знал, работал мастер Земских с Речки. Но вот и прялки с тремя розами на красном фоне. Интересно, что о них скажут женщины? И Валентина Александровна и ее свекровь Екатерина Степановна в один голос заявили: Едьма. Тут уж не засомневаешься: Шеговары-то рядом — если бы на местном базаре купили, памятливые хозяйки сразу о том бы сказали.
Разгадка тайны, казавшейся близкой, опять отодвинулась в сторону Едьмы.
Но огорчения это не принесло.

Екатерина Степановна поведала про старину:
— Как в ту пору жили? Всю неделю палили лучину, а на воскресенье берегли самодельную сальную свечу. Тогда же по случаю праздника и чай пили. На всю деревню два самовара, один из них у нас. Скатерть домотканая с синим опять же самодельным узором. А иные мужики и хуже нас жили: как говорится, «на ложке воды не было напиться».
Я спросил Ившиных:
— Про самодельные узоры помянули. Это как же понимать: вышивка или набойка?
— Набойка.
Валентина Александровна поднялась, совсем по-детски подмигнула, пообещала:
— Достану, где-то у меня лежит.
Из старинного великоустюжского сундука, украшенного «морозной жестью», под перезвон замка достала тяжелую стиранную-перестиранную скатерть. По темно-синему, цвета индиго фону плотно шли белые узоры и широкая кайма, как у вышитой скатерти.
— Кто же это так ладно украшал?
— Матушка свекрови Екатерина Степановна Стрелкова мне говорила, что и скатерть и вот этот кусок тканины — из ее приданого. А ей мать передавала, что бабушка мастерила. Да приговаривала: «У меня пять дочерей, всем нарядов накупить добра не станет. На покупное-то я и не задорюсь, сама наготовлю».
Мы вместе стали подсчитывать, и оказалось, что бабушка Стрелкова делала набойку в сороковых годах прошлого века. Подумать только — во времена Лермонтова, Белинского!
А вот как звали бабушку, запамятовали все.
— Ничего, — утешила меня старая Ившина.— Вы где ночевать собираетесь? В Логиновской? Там древние старухи живы — скажут.
Хоть и засветло — северные ночи, как негаснущий день, — но уже близко к полуночи добрались мы наконец до ночлега.
У хозяйки, смешливой старухи, не желавшей сдерживать улыбку при виде мужчин с прялками, я спросил о Стрелковой. Хозяйка знала, о ком речь, но ничего вспомнить не могла, и вызвалась сходить к соседке, которая, по ее словам, наверняка знает. Я предложил было сопровождать ее, но хозяйка отмахнулась:
— Она чужих не любит. Вернулась скоро с приглашением:
— Лиза зовет вас зайти. — И прибавила для соблазна: — У нее старины много. Посылает же судьба такие неожиданные встречи!
У Елизаветы Григорьевны Лозинской изба просторная, с большой светлой горницей, тихая, обжитая, уютная. И сама она — женщина средних лет, спокойная, неторопливая и тоже какая-то уютная, говорящая вполголоса, спокойно, доброжелательно, округлыми, легко рождающимися фразами и охотно дарящая ласковые слова.
Ответила сразу же, что бабушку Стрелкову, ту, что хорошо умела печатать набойку, звали Матреной Семеновной, и деликатно спросила:
— Стариной интересуетесь?
И так же неторопливо, как и говорила, стала таскать с чердака и из клети, вынимать из сундуков и раскладывать расписные прялки. Показала на ту, что с пометкой «1891», и сказала.
— Мамина.
Подала вслед за ней другую, похожую, но поновее, с цифрой «1905», и сообщила:
— Моя.
Свела брови, задумалась, вспомнила, добавила:
— А ведь и бабушкина где-то хранилась. Кореннушка. В середке-то круг, вроде солнца с лучами, а внизу прорезные круги с крестами. Ах, дай бог памяти, где же она?
Так всё и вспоминала, а пока выносила литые кресты, местные резные деревянные ложки с росписью, рассказывала, что мастерили их неподалеку.
Вынула охапку старых сарафанов, встряхнула их и заговорила, будто запричитала, — не для других, для себя:
— Люди просят: у тебя старье — дай. А я им: зачем? Носить? Нет, на пол под ноги постлать. Так разве я дам топтать? Не дам! В клуб для самодеятельности подарила бы от души и в музей отдала бы, да там, вишь, не нужны. А топтать жалко: красота, хоть и старая...
Глянула исподлобья, скрывая смущение:
— Мы сидели с сестрой Тасей, про писателей рассуждали. Карточки перебирали. Я ведь читаю много, доктора даже говорят лишне много. Перестать бы надо, а не могу.
От соседки я услышал трагическую историю Елизаветы Григорьевны. Я знаю, она не посетует, если я расскажу.
Долго служила Лозинская на почте, принимала и отправляла письма и посылки. После смерти мужа воспитывала двух дочерей. Но однажды добиралась домой на грузовике, стояла на подножке. А навстречу телега с колхозным молоком. Лошадь испугалась, понесла, шофер взял в сторону, не рассчитал, промчался близко к амбару, и там железный крюк зацепил Елизавету Григорьевну, и она, вырванная с машины, повисла с пропоротым легким. В больнице ее спасли, но пришлось перейти на инвалидность. Подрабатывала, плела шляпы из стружки. И потихоньку, для себя, никому не показывая, пробовала писать стихи.

Уже к концу долгого ночного или, вернее, даже рассветного нашего разговора призналась, что, бредет ли лесом, рожью ли, сидит ли возле избы, все идут на ум стихи. А может, это вовсе и не стихи, ведь никаких правил она не знает. Просто, когда на душе спокойно, сами собой приходят слова, складываются строки. А вернешься домой — и либо забудешь все, либо запишешь, а получится совсем не то.
Одно стихотворение поразило меня. Просто и искренне в нем рассказывалось о том, как сидела женщина дома и вдруг слышит: «Тут-тук-тук!» Говорит: «Войдите!» Никто не входит, а стук повторяется. Женщина опять говорит: «Войдите!» Ей кажется, что придет кто-то хороший и будет светло и радостно. Но снова никто не входит. Заглянула в окно, а там дятел пристроился к раме и стучит, ловит жуков. И ей стало грустно, что никто не пришел.
Чувствовалось столь горькое одиночество и тоска человека, оторванного от привычной работы, что я так и не смог забыть стихи и все думал, что действительно — истинную поэзию отличают не аккуратные рифмы, а искреннее чувство.
Уже лимонно-желтый восход золотил северное небо, когда я и секретарь райкома с прялками под мышкой вернулись в избу, где устроились на ночевку. Долго еще я разглядывал эту северную красоту. Розы отличались от тех, что я знал: казались пышнее, наряднее, а на той, что помечена 1905 годом, характер лепестков и листьев очень напоминал старинный русский цветочный орнамент.
Думал я и о том, какие хорошие, интересные, любящие красоту люди живут на русском Севере. Наверное, встретишь таких же людей и в других местах, но ведь я-то пишу сейчас о Вологодчине и Архангельщине…

Не буду подробно рассказывать, как вместе с работниками райкома ездил и ходил я из села в село и из деревни в деревню, едва услышав, что где-то можно найти интересную прялку. Многое начиналось с пустых скитаний, рожденных досужей болтовней. Но под конец оказывалось, что польза все-таки есть.
Вот, к примеру, дали мне в одном колхозе «козлика» и сказали, что шофер быстро домчит меня до деревни, где и по сию пору стоят старорубленые избы. Но шофер захватил с собой поллитровку «зелья» и скоро оказался в таком состоянии, что вместо Нижнего Золотилова завез меня в Верхнее Золотилово — маленькую деревушку совсем на отшибе — и сам погрузился в крепчайший сон. А я стал бродить по избам и неожиданно нашел детскую прялку с невиданной росписью — не только розами, но и большими, свободно написанными, завитыми листьями, невольно заставившими вспомнить пышность петровского барокко. Я увёз эту игрушку как драгоценность и во многих деревнях расспрашивал, кто мог такое сотворить. Но тщетно: никто этого не знал.
Два часа под секущим дождем плыл я на моторке по реке Ваге. Потоки низвергавшейся с неба воды стучали по туго натянутому тенту, заливали передние стекла, моторист высовывал голову из-под тента, вставал, чтобы лучше рассмотреть плес и вовремя обогнуть плывущие бревна. Наконец мы добрались до деревни, носящей два имени — оба достаточно характерные — Наум-Болото и Глухая Коскора. Наверное, это действительно глухомань, потому что на песчаной косе много диких гусей и журавлей. И опять загадка: кроме уже знакомых прялок с тремя розами на красном фоне («их делали в Едьме»), одна большая с розами и листьями «барокко». Про неё рассуждения такие: купили в Шенкурске. Стало быть, искать надо по крайней мере двух мастеров в двух разных местах.
Пора, давно пора ехать в Едьму!

Возле Верхней Едьмы на горке сиротливо стоит заброшенная, свободная даже от кодхозного зерна, которое здесь иногда хранят, церквушка, вернее, часовенка. Она поменьше той, что изображена Левитаном, но того же печального облика, с одним куполком и с дранковой крутоскатной крышей, посеревшей под суровыми, северными ветрами.
Дорога круто падает вниз, но надо проехать совсем немного, и колеи уже опять лезут на угорье, да так круто, что, видно, бедовавшие здесь когда-то в дождь шоферы набросали сосновых лап. Хвойные ветки помогают машине взобраться прямо на главную улицу Нижней Едьмы (Войново). Было время —стояло здесь около сорока домов, а теперь едва десяток наберется — большинство нижнеедомцев разбрелось по городам. Зато уж те, что остались, крепки в своей любви к здешним местам. И среди них — родичи Паромовых, тех самых мастеров, о которых я столько слышал и ради которых приехал сюда.

Говорят, но это даже самые древние старики еле-еле помнят, что некогда ходили Паромовы под Ярославль, нанимались в пастухи. Один из них научился у ярославцев плотничать и принес это мастерство в Едьму.
Алёкса Паромов — ему бы сейчас набежало поболе ста лет [Он умер в 1932 г. 74 лет от роду] — довольно ловко вырубал прялки-»кореннушки» — полотно из ствола, а подгузник из большого корня. Зимой красиво раскрашивал их по темному и алому фону. Зимой же токарил: вытачивал ножки к столам, сбивал кровати и диваны с резными спинками, делал игрушки — деревянные яйца и дудочки. Летом он ловил рыбу, благо до Ваги нет и версты, плел сети, делал морды. На пашне у него рожь, овес да лен, уход за которым, уборка и переработка стоили женщинам немалого труда. Молчаливый, суровый я упорный в любом деле, он внушал деревенским дикий страх, потому что во хмелю сильно буйствовал: тогда уж лучше никто не попадайся ему на глаза. Достаточно крикнуть: «Александр Иванович идет!», как все на улице врассыпную. А Алекса Паромов без шапки, со всклокоченной бородой, тяжело и молча ступал по улице, пока не падал в тяжелом хмельном забытьи.
Вырастил он трех сыновей — Ивана, Андрея да Архипа, но даже и тогда, когда в избе появились снохи, большая семья жила едино. Впрочем, старшего, Ивана, быстро скрутила чахотка; Архипко — так его все звали — буйством пошел в отца, часто дрался, однажды его принесли из кулачной схватки сильно помятым и он тоже умер; Андрей участвовал в гражданской войне и домой вернулся раненый. Переняв от отца мастерство, он хорошо делал прялки и игрушки.
Немного раньше, чем Александр Иванович Паромов,— в 1931 году — умер его старший брат Андрей. Сам он только столярил, а дети все — прялочники. Сын Михаил (1870—1945) жил с дядей и хорошо мастерил деревянные игрушки.

Вспоминая детство, рассказывала мне его дочь, Анна Михайловна:
— Тата петушков да кареток нарежет, яиц наточит, а мы всей семьей —пять девок, двое парней да бабушка — их раскрашиваем: каретки суриком, а яйца в разные колера. Тогда мы сами и краски терли. Подолгу работали. Сидишь и думаешь: господи, да скоро ли кончать-то? А тата знаку не подает. А как он отойдет, Маня — она поменьше — примется озоровать: подставит лоб ребятам, а те и рады — намалюют невесть что. Тата вернется, увидит — и всем дёру. В строгости держал. Перед ярмарками в два часа ночи вставал. Чуть свет и мы на ногах — глядим, он уже много сделал.
Мне удалось разыскать портрет Михаила Андреевича Паромова. Облик у человека деревенский: волосы заботливо расчесаны, пышная, хотя и недлинная борода, живой и умный взгляд на правильном, красивом и приятном лице. Сразу поверишь, что человек этот, может быть, и строг, но справедлив, заботлив и если учит, то делу.
Каждый вторник в Шенкурске — торговый день. Из Паромовых ездили туда и Александр (Алёкса) Паромов и его племянник Михаил, причем товар и ладили и продавали отдельно.
Дочь Михаила Андреевича — Анна Михайловна Трофимова — сняла с голбца две прялки и протянула мне:
— Вот, отцова работа.
По желтому фону мастер написал три розы — средняя попышнее, а верхняя и нижняя поскромнее, вроде как бы и не роза, а яблоко с насечками. В стороны, как я видел и на других шенкурских прялках, шли листки и усики. Дата: «1918 год». Другая прялка, также с тремя серебряными розами и усатыми листьями, имела красный фон. После смерти Михаила Андреевича Паромова — а умер он в конце войны, в 1945 году,— мастерство прялочников в деревне явно пошло на спад.

Сын Николай (род. 1912) любил раскрашивать прялки и делал это старательно, стремясь дать роспись незатейливее. Но он погиб под Ленинградом за год до кончины отца.
Красил прялки и второй сын Александр, но он уехал из родной деревни.
Рассказывали, что сват Александра Ивановича — Николай Яковлевич Паромов, живший в деревне Райболе, расписывал прялки вместе с Петром Едемским, но и они скоро перестали делать это.
Так постепенно, от человека к человеку, от разговора к разговору, накапливались сведения о семье Паромовых, которые работали долго и расписали много прялок в неповторимо шенкурской манере: три розы, одна над другой.

Но откуда все-таки взялся этот рисунок? Время производства каждой шенкурской прялки легко определить потому, что на ножке всегда стоит дата. Но почему нигде я не видел прялки, созданной до 1898 года? Делали ли раньше прялки возле Шенкурска? И если делали, то какая на них роспись? Ответы на все эти вопросы еще предстояло искать.
В Едьме же, в одном из домов мне как-то сказали:
— А вот есть кореннушка, так всем прялкам прялка.
— Чем же она так хороша? — полюбопытствовал я.
— Старая очень,— ответила женщина и добавила: — Я еще босоногой девчонкой бегала, а ее видела. Говорили: бабкина. А мне за семьдесят.
Действительно, получалась что-то уж очень старая прялка. А как же, однако, ее разыскивать?
Местонахождение чудо-прялки мне объяснили довольно своеобразно:
— Ты по селу-то поди. Да спроси Серегу-хозяйственника — хоть у ребенка, хоть у кого, его все знают. Сруб увидишь — Серега там у сруба и работает. Так евонной матери и прялка.
Я сделал именно так, как мне сказали: спрашивал Серегу-хозяйственника, нашел сруб, познакомился с матерью Сереги.
— Кореннушка? Есть.
И вытащила запыленную прялку.
Что прялка по возрасту превосходила все, виденные мною раньше в Шенкурске, это не вызывало сомнений. Что прялке лет восемь-десят-девяносто, а то и больше, — тоже казалось бесспорным. Но не это поразило меня. Цвет темного голубиного крыла являлся основным. Бордюры вводили красный тон. Так же как и на других шенкурских прялках, основой композиции являлись три розы. Но какие они здесь?! Бело-розовые. А главное: это не просто три розы, а три розы, растущие из вазона, то есть куст роз, декоративно раскинутый на всей плоскости прялки. И стоило мне приглядеться к росписи, ее характеру, ее настроению, как я вспомнил, откуда этот мотив. В Историческом музее в Москве я видел резьбу по дереву на досках, и там точно та же композиция: три розы — одна над другой, — растущие из вазона.
Так вот, значит, как родились три шенкурские розы. Они перешли из традиционной древнерусской северной резьбы. Об этом говорит и графический, «деревянный» характер шенкурских роз. Преемственность декоративного мотива показалась и интересной и знаменательной. Значит, не прерывалась старинная линия развития декоративного искусства, изменилась только техника украшения — применяться стала не резьба, а роспись и более современный материал. И исчез вазон — это явно при упрощении рисунка, когда стали прялки делать не для себя, а на продажу.

Я не мог и предположить, что подтверждение находки, сделанной в семье Сереги-хозяйственника, придет с совершенно неожиданной стороны.
Года через два после поездки по Шенкурскому району я рылся в фондах Вологодского краеведческого музея и просматривал старые книги с записями о прялках. Одна запись заинтересовала меня:
«Прялка деревянная, старинная, темно-зеленой окраски, с написанным красками портретом молодой девицы».
Доводилось мне видеть прялки с зеркальцем на внутренней стороне, в которое смотрелась пряха, но, чтобы красавицу изобразил художник, этого я еще не видывал.
Разыскали необычную прялку. Портретик девицы оказался маленьким и от времени полустертым. Но роспись лицевой стороны поразила: изображался вазон и из него подымались одна над другой три розы. Ну ни дать ни взять — шенкурская роспись. А написано в книге: «Куплена 18 ноября 1926 года от гр-на Шишова в Кирилловском уезде б. Новгородской губернии».
Погоревал я, что некого расспросить о прялке, купленной сорок лет назад, как вдруг — вот удача! — нежданно-негаданно встречаю бывшего директора Вологодского музея, без малого восьмидесятилетнего Философа Павловича Куропатникова. Расспрашиваю о необычной зеленой прялке с тремя розами — он ее хорошо помнит. Задаю вопрос прямо: могла она в Кириллов попасть из Шенкурска?
Говорит Куропатников:
— Купил я ее у Шишова, а это человек не оседлый и немного не в себе. Мог он ее и сам из Шенкурска привезти, а мог и просто в чужом доме взять, у тех, кто из Шенкурска приехал. Шенкурск-то не дальний край — в соседней губернии соседний уезд.
Разгадка последней из тайн пришла совершенно неожиданно.
Позвонил мне директор местного леспромхоза Добрынин Анатолий Федорович:
— Вот, говорят, вы стариной интересуетесь. Надо бы вам поговорить с одним занятным старичком. Это Федор Иванович Раков. Райкомовский шофер скажет его адрес, они ведь из одной деревни.
Через шофера Василия Егоровича условились мы встретиться на следующее утро, но не прошло и часа, как он привел Ракова ко мне.
— Не захотел ждать. Сам, говорит, пойду. — И шофер хохотнул, как всегда, тоненьким голоском: — Не терпится.
Маленький старичок осторожно уселся на скамью. Забавный, в кургузом пиджачке, широченных галифищах и командирских сапогах. Рыжеватые кудрявые волосы, чуть тронутые сединой, и красно-рыжие усы, лихо закрученные вверх, по-вильгельмовски, никак не соответствовали почтенному семидесятилетнему возрасту. Глухота давно поразила Ракова, но взамен появилась неудержимая страсть к писанию.
Недостатки своего образования Федор Иванович объяснял так:
— Четырехклассную церковно-приходскую-то я бы окончил, да учитель у нас помер, вот один год ученья и запал. Я зачал сочинять и достал руководство Маяковского «Как делать стихи». Но там требуются знаки препинания и тому подобное, а у меня грамота, верно, низка...
Писал стихи он, не столько руководствуясь советами Маяковского, сколько вспоминая былины и заговоры.
— Вот, — сказал старик, вытянув из груды тетрадок узенькую и тонкую, — прочти «Пашню поляны».
Стихотворение начиналось так:

Поляна лежала за озером Керым
На острове звать Березове.
Ехатъ-то надо на плотике
Да со веслами до километра,
А гребцов-удальцов только два —
Отец да я...

Дальше рассказывалось, как пахали сохой, а лошадь, на которую сел маленький Федя, утянула его в реку и едва не утопила.
На одной тетрадке надпись: «Копии по части озёр». Старик пояснил:
— Я ведь все тридцать озер окрест знаю, много исследовал в смысле охоты и рыбной ловли.
Отдельная тетрадка посвящена теме: «Нерест (жира) разных рыб в весенний период и улов по годам (щука, язь, окунь, карась, лещ, сорога, плотва)». Двенадцать лет он собирал сведения о нересте и улове и все обстоятельно записывал.
ротянул еще одну тетрадку, за ней другую и сказал:
— Табель погоды. Веду с 1951 года. Хочу сгруппировать и сравнить температуру, направление ветра, ну и некоторые примечания. А это записи о своей работе.
Во второй толстой переплетенной тетрадке оказалось немало занятного. Простодушно перемежая важное и второстепенное, повинуясь своей страсти писать обо всем, Раков заносил для памяти всевозможные события:
«В 1909 году сего дня 1 ноября продал 25 штук белок, за коих получено 3 рубля. И рябщики ценою за пару штук 45 и 40 коп., а голностари [Горностаи] чисто белые 1 руб. штука».
«Работаю в день по 1 р. 17 к. с Иваном Селивановым по малярскому делу».
«Брано в деревню денег на подштанники 5 рублей, на починку сапог 1 р. 30 к.».
«Вступил в брак в первый законной Федор Иванов Раков с Александрой Михайловной Селивановой».
Я не скучал, перебирая тетради, читая записи и беседуя с этим интересным и одаренным человеком, которому нужда и жестокие условия прежней деревенской жизни так и не позволили выполнить множество задумок. Остался он чудаком, а ведь, наверное, мог многое сделать, получи вовремя образование.
— Федор Иванович, а вы прясницы делали?
— Как не делал? Делал. Больше году этим занимался.
— А у вас не сохранилось хоть одной прялки вашей работы?
— Где-то валяется. Интересно взглянуть? Так я принесу, тут недалеко.
Он, не торопясь, встал, расправил широченные мешки голифищ и деревянной походкой подагрика ушел. А через полчаса вернулся, неся — что бы вы думали? — прясницу с соблазнившими меня тремя золотыми цветками и узором из широких, свободно написанных блекло-зеленых листьев «барокко» — ну точь-в-точь как те две прялки, которые я нашел в разных углах района — в Золотилове и Глухой Коскоре.
— Ваша работа? — не веря в удачу, переспросил я.
— Моя, — тихо ответил Раков.
— Сами разрисовали?
— Сам.
И верно, сам. Вот и доказательство в тетрадочках. Вперемежку с записями: «Сделано себе 6 рам в переднюю избу», «Ивану Жилкину кровать лакова 3 р.», «10 сундуков для ярмонки выручено 5 р. 45 коп.» — нахожу: «Сделано 4 прясницы по 90 к.», а на других страницах учет расходов: «10 штук досок сосновых», «шкурки 4 листа», «олифы на 16 копеек», «Краски мумии 1 ф. — 6 к.».
Поясняет старик:
— Это — первый колер для прясниц — мумия. А если посветлее, то сурик. Бронзовый порошок еще употребляли золотистый и серебристый. Белила и черную. Покупали в сухом виде и растирали на столах.
Уточняю:
— А рисунок сами придумывали?
— Нет, — качает головой Раков. — У нас в деревне Келгозере, Федотовская тож, жил Кутышев Иван Васильевич, это рисунок его, а у меня от него картонка с прорезями — по ней я и делал.
Он порылся среди тетрадок и достал довольно затрепанную с надписью: «Занятия населения».
— Тут я отмечал, кто чем раньше занимался. Смотри: «смолокурением 8 хозяйств, из них 5 еще и рыбачили, охотой — 8, лукошки делали — 5, корзины плели — 3, сапожничали — 3, извозом промышляли — 2, бурлачили — 4, плотничали — 6». А вот, что ищу, — «столярничали — 3». Это значит так: Дмитрий Емельянов, но он прясниц не делал, только рамы, второй — это Кутышев, а третий — я. От Кутышева Ивана Васильевича я через два дома жил. Мастер он старый, делал прясницы года с 1901-го, а то и раньше. Я мальчонкой бегал, все смотрел, научиться хотелось.
Итак, обнаружен последний адрес, установлен последний из неизвестных ранее шенкурских мастеров.
В Москве, на Петровке, где в старинных Нарышкинских палатах расположилась выставка русского народного декоративного искусства, среди трех десятков расписных и резных прялок появилась одна красная с тремя розами, вытянувшимися снизу вверх. О ней не знали ничего, кроме того, что приобретена она в Шенкурске, Архангельской области.
А я увидел её и сразу вспомнил всё: и чудское городище, и Глухую Коскору, и Речку, где говорили про Паромовых, и родину этой семьи мастеров — Нижнюю Едьму с овеянной студеными ветрами часовенкой, и, наконец, ту прялку-красавицу с розами и вазоном, которая так счастливо досталась мне от матери Сереги-хозяйственника.
...Исчезло еще одно белое пятно в истории русского народного декоративного искусства.

Отсюда:

Три шенкурские розы
http://www.booksite.ru/fulltext/arbat/puty/6.htm
http://www.booksite.ru/fulltext/arbat/puty/7.htm
genveles

Двинская земля (часть 1)

«С полночных стран встаёт заря!» М. В. Ломоносов

Родина Ломоносова — двинская земля, далекий Север Русского государства.

Русские люди с незапамятных времен обжились на Севере. Издревле хаживали сюда предприимчивые и отважные новгородцы. Они собирались в дружины мореплавателей и искателей приключений — ушкуйников. Возвращаясь из северных походов, ушкуйники рассказывали, о чём повествует Ипатьевская летопись под 1114 годом, что «видели сами на полуночных странах», как прямо из туч «спадают» новорожденные векши и «оленцы малы» подрастают и расходятся потом по свету. Новгородские бояре посылали на Север хорошо снаряжённые партии своих холопов и «дворчан», и те основывали промысловые посёлки и становища. От них «зачинались» семужьи тони, соляные варницы и, наконец, полоски «орамой» (пахотной) земли. Север стал вотчиной Великого Новгорода. В 1342 году новгородский боярин Лука Варфоломеев основал неподалеку от нынешних Холмогор крепость Орлец.

Отважные новгородцы рано вышли на простор ледовых морей. Они заходили далеко на север, до Груманта (Шпицбергена) и Новой Земли, бывали где-то у самого преддверья ада, где «червь неусыпающий и скрежет зубовный», как писал новгородский архиепископ Василий. Но смелым новгородцам всё было нипочем! Недаром новгородская былина сделала своим любимым героем Василия Буслаева, древнерусского вольнодумца, удальца и озорника, который сам говорил о себе:

А не верую я Васенька, ни в сон, ни в чох,
А и верую в свой червлёной вяз…

Освоившись на «дышущем море», новгородцы стали пробираться «за мягкой рухлядью» (мехами) за Большой Камень (Урал), в Югорскую землю, к устьям великих сибирских рек.

Новгородские походы продолжали московские воинские люди и поморы-промышленники. Холмогорцы, мезенцы, онежане «бегут парусом» на Обь-реку, ведут свой промысел и торговлю, пристают к вольным казачьим дружинам, основывают новые острожки, оседают в них на гарнизонную службу.

Полярные плавания были нелегки. Берега Ледовитого океана были усыпаны костьми погибших от голода, стужи и цынги, но ничто не останавливало поморов, и на своих «кочах» они все дальше и дальше пробирались на север. Они основали Берёзов (1593), Обдорск и Мангазею в Тазовской губе (1601). И, наконец, холмогорский торговый человек Федот Алексеев и устюжанин Семен Дежнев прошли из устья Колымы в Анадырский залив, доказав существование пролива, известного ныне под именем Берингова.

И в то время как западная наука еще пробавлялась баснословными рассказами древних географов о загадочных и диковинных жителях полуночных стран — кинокефалах «с песьими головами» или аримаспах «с одним глазом посреди лба», русские поморы уже изведали побережье Ледовитого океана и могли сообщить о нём замечательные сведения.

В 1525 году в Риме итальянский учёный Павел Иовий Новокомский жадно расспрашивал о далеком Севере умного и образованного русского посла Димитрия Герасимова, отправленного к папе Клименту VII великим князем Василием Ивановичем. Иовий Новокомский проверял со слов Герасимова известия античных географов и был потрясен обилием новых, ранее неведомых никому сведений о северо-востоке Европы. От Герасимова он услышал, что «Двина, увлекая бесчисленные реки, несётся стремительно к северу, и что море там имеет такое огромное протяжение, что по весьма вероятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться до страны Китая».

Историческое развитие русского Поморья отличалось значительным своеобразием. После разгрома мятежного новгородского боярства на Беломорском севере из бывших боярских «половников» (т. е. работавших «исполу» — отдававших половину промысловой добычи или урожая владельцу угодий) и мелких собственников — «своеземцев» — образовался плотный слой «черносошных» крестьян.

Слово «чёрный» в древней Руси означало также «никому не принадлежащий», общий, мирской. Верховным собственником «чёрной земли» считалось государство, но поселившиеся на ней крестьяне неизменно называли её в различных имущественных актах — «земля царёва и великого князя, а моего владения».
Collapse )
genveles

Итоги переписи 2010 года по Архангельской области

Всё население Архангельской области - 1227626 человек. Русские - 1148821 человек. Поморами записались 2015 человек (всего в России - 3113 человек. Для сравнения - казаками в России записались 67573 человека, сибиряками - 4126 чел.). Украинцев в Архангельской области - 16976 человек, ненцев - 8020 чел., белорусов - 5810 человек, коми - 4583 чел., татар - 2335 чел., остальных - 15399 человек. 25682 человека не указали свою национальность.

В Ненецком автономном округе насчитали 42090 человек. Из них русских - 26648 человек, ненцев - 7504 чел., коми - 3623 чел., других - 2524 человека. 1791 человек не указал национальность.

Судя по результатам переписи, большая часть русских жителей Архангельской области записавшихся в 2002 году в поморы (более 6 тысяч человек) охладели к этой идее.

Информационные материалы об окончательных итогах Всероссийской переписи населения 2010 года. Об итогах Всероссийской переписи населения 2010 года. Городское и сельское население по субъектам Российской Федерации
http://www.gks.ru/free_doc/new_site/perepis2010/perepis_itogi1612.htm
genveles

Нименьга - у архангельского золота долги

«Кладоискатели» остались должны

В отношении ЗАО «Онегазолото», владеющего лицензией на добычу ценных металлов на золотоносном участке Онежского района, введена процедура банкротства. Поводом для судебного разбирательства послужили многолетние долги предприятия перед ЗАО «Кратон», выполнявшим поисково-оценочные работы на месторождениях золота и платины.

Инициировал рассмотрение дела о несостоятельности в Арбитражном суде Архангельской области предприниматель, депутат Архангельской городской Думы некто Максим КОРЕЛЬСКИЙ. Согласно материалам дела, между ЗАО «Онегазолото» и ЗАО «Кратон» были заключены договоры на выполнение поисковых и оценочных работ на золото и металлы платиновой группы в пределах Нименьгской площади Архангельской области. Общая сумма заявленных требований - 3,6 млн рублей.
Судом введена процедура банкротства - наблюдение. Временным управляющим предприятия назначен некто Михаил ФЕДОРОВ.

Директор ЗАО «Онегазолото» некто Игорь РАКИТИН повода для волнения не видит. Он сообщил, что введение процедуры банкротства никак не отражается на работе предприятия.
Аналогичной позиции придерживаются и в областном министерстве природных ресурсов и лесопромышленного комплекса. По мнению заместителя министра, начальника управления природопользования некоего Андрея ЗУБОВА, введение процедуры банкротства – не уникальная ситуация для предприятий, реализующих такие масштабные проекты, и у ЗАО «Онегазолото» есть все шансы успешно продолжить свою работу.

«Реализация подобных проектов требует больших финансовых вложений на начальном этапе, а инвестор, как правило, приходит после проведения разведочных работ, когда уже можно более или менее точно просчитать прибыль, - пояснил Андрей Зубов. – Я уверен, что инвестор появится, и произойдет это в скором времени, тогда все финансовые проблемы ЗАО «Онегазолото» будут решены».
В Архангельской области месторождения золота и металлов платиновой группы обнаружены на так называемой Нименьгской площади. Это участок Онежского полуострова площадью 3050 кв. м, расположенный в 200 км от Архангельска.
По словам Андрея Зубова, месторождения достаточно перспективны. По предварительным оценкам, данным специалистами в начале проведения оценочных работ, объем добычи золота за период действия лицензии (25 лет) может составить более 100 тонн, платины – более 30 тонн. Сейчас эти цифры уточнятся. Но уже известно, что себестоимость производства 1 г металла не превышает $5. Валовая прибыль в целом по проекту оценивается в сумму до $198,6 млн.

ЗАО «Кратон» и его «дочка» ЗАО «Онегазолото» геологоразведочные работы ведут с 2001 года. Согласно первоначальной программе к непосредственной добыче металлов планировалось приступить в 2005-2007 годах. Однако проблемы с финансированием отодвигают сроки.
В настоящее время завершается первый этап геологоразведочных работ – выполнены поисковые и поисково-оценочные работы на коренных и россыпных проявлениях золота. По словам Андрея Зубова, специалистами пробурено 93 скважины. Общий объем финансирования составил порядка 63 млн рублей. Бурением занималась компания «АЛРОСА».
Второй этап - разведку и подготовку к эксплуатации первого месторождения в ЗАО «Онегазолото» намерены осуществить в 2012-2015 годы. По результатам выполненных работ будут подготовлены геологический отчет с подсчетом запасов золота и платиноидов и технико-экономическое обоснование освоения месторождений. Второй этап работ так же потребует солидных инвестиций.

Остается надеяться, что новый акционер компании, для которого проект, по оценкам специалистов, может принести неплохие дивиденды, появится в скором времени. По крайней мере, региону разработка золотых месторождений могла бы принести ощутимые плюсы - налоги, рабочие места, инвестиции.
genveles

Михайло Ломоносов прошёл мимо Вельска

В деревне Аргуновская Вельского района Архангельской области открыли верстовой столб Михаила Ломоносова. 


Он появился здесь благодаря учительнице истории школы № 2 Ольге Лобановой и её ученикам из 8 «в» класса.

Как рассказала Ольга Николаевна, всё начиналось с «Ломоносовских уроков». После них ребята так заинтересовались жизнью великого земляка, что начали настоящую поисковую работу.

Вместе с учительницей они переворошили гору книг, в том числе и старинных фолиантов, проштудировали атласы и карты 17 века. И выявили, что путь Ломоносова был далеко не таким, каким его долго представляли. Он не совпадает и с нынешней трассой М-8.

В те времена Холмогорский тракт на Москву проходил через 17 почтовых станций. В том числе и по Вельскому району через деревни Луневская, Пайтово, Овсянниковская и далее на Низовку и Верховажье.

Ребята вычислили, что почтовая станция как раз и располагалась в деревне Овсянниковская, что находится на берегу реки Вага недалеко от Покровской церкви. Может, жителям города и обидно, но в Вельск Михайло Ломоносов не заходил. И у ребят с классным руководителем возникла мысль: надо увековечить свое открытие. Так родилась идея о памятном верстовом столбе.

Руководство МО «Аргуновское» помогло найти материалы, организовать работы по установке столба. В день открытия на верстовой столб прикрепили памятную табличку, затем к памятному знаку возложили цветы.

Подобный знак — уже четвёртый по счёту. Два установлены в Вологодской области — в селе Верховажье и в городе Кадников, на территории нашей области — в селе Емецк и вот теперь в Вельском районе. 

http://news.nordportal.ru/novosti/oblast/shkolniki_velskogo_rayona_vyyavili_chto_put_lomonosova_byl_ne_takim_kakim_ego_predstavlyali/



genveles

ИМЕНА ИЗ СОЛДАТСКИХ МЕДАЛЬОНОВ (Виноградовский район)

Имена из солдатских медальонов. Сост.: Коноплев А.Ю., Салахиев Р.Р., Казань: «Отечество», 2005.

АНТИПИН Василий Сазонович (медальон). Родился: 1915 г., Архангельская обл., Виноградовский р н, Шастозерский с/с. Призван Виноградовским РВК. Старшина. Семья: жена.
Найден: Ленинградская обл., Киришский р н, Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

ВЛАСОВ Егор Васильевич (медаль «За отвагу» № 2166138). Родился: 1916 г. Призван Виноградовским РВК, Архангельская обл. Гв. старшина, ст. повар, 75 гв. сп 26 гв. сд. Семья: Архангельская обл., Виноградовский р н, д.Пянда. Архив: ЦАМО, д.51/27. Т.1 91 г.: пропал без вести 7.4.1945.
Найден: май 1990 г., Калининградская обл., г.Калининград, при проведении строительных работ. Захоронен: май 1990 г., Калининградская обл., г.Калининград, мемориальный комплекс 1200 воинам гвардейцам.

ВОЛКОВ Андрей Матвеевич (установлен по медальону Ильина Л.А.). Родился: 1910 г. Призван Виноградовским РВК. Младший политрук. Семья: Анастасия Ивановна — жена, Архангельская обл., Виноградовский р н, Конецгорский с/с, д.Ручей.
Найден: август 1992 г., Новгородская обл., д.Мясной Бор. Захоронен: 1.8.1992 г., Новгородская обл., Новгородский р н, д.Мясной Бор. Отряд: Экспедиция «Долина», г.В.Новгород.

ВЫЖЛИЦЕВ Григорий Владимирович (установлен из архивных списков по медальону А.А.Беляева). Родился: 1898 г., Архангельская обл., Виноградовский р н, Китский с/с, д.Максимово. Призван Виноградовским РВК, Архангельская обл. Красноармеец, стрелок 2 батальона, 296 сп 13 сд. Семья: Выжлицова Елизавета Павловна, Архангельская обл., Виноградовский р н, Китский с/с, д.Максимово.
Архив: ЦАМО, фонд 13 сд, опись 2, списки безвозвратных потерь: 14.1.1943.
Найден: май 2006 г., Ленинградская обл., Кировский р н, г.Кировск. Захоронен: 9.5.2006 г., Ленинградская обл., Кировский р н, мемориал «Синявинские высоты». Отряд: «Уголек», г.Санкт-Петербург, «Суворов», г.Коломна Московской обл.

ДРОЗДОВ Михаил Степанович (медальон). Родился: 1912 г., Архангельская обл., Виноградовский р н, Моржегорский с/с, д.Вакорина. Призван Карпогорским РВК. Сержант. Семья: Дроздов Павел Степанович, Архангельская обл., г.Архангельск, ул.К.Либкнехта, д.19, кв.2.
Найден: июль 2007 г., Ленинградская обл., Гатчинский р н, Вырица. Захоронен: Ленинградская обл., Гатчинский р н, д.Мины. Отряд: «Гром», Владимирская обл., п/о г.Гатчина Ленинградской обл.

ЕФИМОВ Василий Изотович (медальон). Родился: 1914 г., Архангельская обл., Виноградовский р н, Березниковское отделение Управ. Призван Приморским РВК. Красноармеец.
Найден: Ленинградская обл., Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

ЗАБОРЕНКО Петр Павлович (медальон). Родился: Архангельская обл., Виноградовский р н, Конецгорье. Призван Виноградовским РВК. Сержант. Семья: тот же, УИТЛик ВОХР.
Найден: Ленинградская обл., Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

КАЗАКОВ Николай Федорович (медальон). Родился: 1907 г., Архангельская обл., Виноградовский р н. Призван Виноградовским РВК. Семья: жена, Виноградовский р н, Управление исправит. труд. лагерей и колоний.
Найден: Ленинградская обл., Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

КОЛОДКИН Михаил Ильич. Родился: 1909 г., РСФСР, Архангельская обл., Виноградовский р н, Борецкий с/с. Призван Плесецким РВК Архангельской обл. 25.6.41. 758 сп, 88 сд.
Найден: июль 2002 г., Карелия, Лоухский р н. Захоронен: 9.8.2002 г., Карелия, Лоухский р н, п.Сосновый. Отряд: информация Архангельского регионального общественного фонда «Поиск». Родственники найдены.

МУРАШКО Платон Федорович (медальон). Родился: 1916 г., Архангельская обл., Виноградовский р н, Конецгорье. Призван Виноградовским РВК. Семья: тот же, УИТЛиК.
Найден: Ленинградская обл., Киришский р н, Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

ПОНОМАРЕВ Александр Григорьевич (архивный список). Родился: 1922 г. Призван Исакогорским РВК, Архангельская обл. Красноармеец. Семья: Макеева Екатерина Яковлевна, Архангельская обл., Виноградовский р н, Шиленско Прилуцкий с/с.
Найден: май 1999 г., Республика Калмыкия, Яшкульский р н, 600 м. западнее п.Зюнгар. Захоронен: 8.9.1999 г., Республика Калмыкия, Яшкульский р н, п.Хулхута. Отряд: «Эхо войны», г.Астрахань.

ХРОМОВ Георгий Михайлович (медальон). Родился: 1915 г., Архангельская обл., Виноградовский р н, Конецгорье. Призван Виноградовским РВК. Семья: жена, тот же, УИТЛиК ВОХР.
Найден: Ленинградская обл., Киришский р н, Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

ЦЫКИН Иван Иванович (медальон). Родился: 1916 г., Архангельская обл., Виноградовский р н. Призван Виноградовским РВК. Сержант. Семья: Архангельская обл., Виноградовский р н, УИТЛиК ВОХР.
Найден: Ленинградская обл., Киришский р н, Ларионов Остров. Захоронен: Ленинградская обл., г.Кириши. Отряд: Фонд Поисковых отрядов Ленинградской обл.

ФАЛИЛЕЕВ Иван Васильевич (медальон). Родился: 1910 г., РСФСР, Архангельская обл., Березняковский (Виноградовский) р н, д.Фалюки (Фалька). Красноармеец. Семья: Фалилеева Зинаида Федоровна — жена, г.Архангельск, ул.Энгельса, д.23.
Найден: август 2005 г., Ленинградская обл., г.Кингисепп. Захоронен: Ленинградская обл., Кингисеппский р н, д.Мануйлово. Отряд: «Форпост», г.Кингисепп Ленинградской обл.

Источник:
ИМЕНА ИЗ СОЛДАТСКИХ МЕДАЛЬОНОВ Новости поисковых отрядов. 2-ая Мировая война 1939-1945 гг
http://forum.vgd.ru/
genveles

"Гонка" дегтя, "сидка" смолы

Бегая легким способом по лесным сугробам на лыжах, северные русские успели изобрести и иные способы пользоваться лесными богатствами, о присутствии которых лесные инородцы еще до сих пор не подозревают. Если все эти способы первобытны и самым решительным образом ведут на полное истребление лесов, тем не менее ими занято такое множество рук и сыто столько желудков, что нельзя пройти мимо них, не сказавши ни слова. В этом отношении особенная услуга оказывается сосною -- самым господствующим деревом наших северных глухих лесов.
В начале весны, когда дерево начинает наполняться свежими соками, какой-нибудь шенкургский "ваган" сдирает кору до корня от того места, сколько позволит рост и достанет рука с топором. А так как крупные деревья повывелись, стало жаль остальных, то с мелких деревьев дерут кору с головы до пят, то есть с того места, где начинаются ветви, и до самых корней. Оставляется на створе ремень из коры только с северной стороны, от которой всегда ожидает тамошний человек всяких бед для себя. На этот раз север подсушит засоченное дерево -- и весь труд пропал, незачем было и промокать до последней нитки на мокрых весенних прогалинах. "Засочка" кончается, когда кончаются взятые из дома съестные припасы и стало ломить плечи и спину. Ваган кладет свое клеймо. И еще не родился в тех местах тот человек, который смел бы не уважить чужой заметки, дерзнул был очищать чужой путик с надавленными рябчиками и куропатками, даже прикоснуться к той веревке, на которой нанизываются беличьи шкурки, забытые или оставленные до благоприятного случая в лесной кушне. Оставят там лодку и при ней шест -- значит, чужая и нужная, проходи мимо. Подле одной такой лодки с сетями стояло весло, и незнающий человек захотел на него облокотиться -- все прочие бросились его удерживать и все уверяли с клятвою, что примешь за это и грех и болезнь -- стрелье в бок. В одной избушке все охотники перемерли от цинги, не успевши донести до дома довольно богатого мехового промысла и разных мелких вещей. Одиночки проходили мимо, грелись в избе -- не трогали из оставленного ни пушинки и решились прийти сюда целой артелью. Она пересчитала все счетом до мелочи, оглядела со всех сторон и все изъяны и все, до последней крохи и шерстинки, доставила наследникам. Но довольно, чтобы не заговориться на этом свойстве северных русских людей, мимо которого, однако же, и пройти невозможно, к тому же, стало оно теперь мало-помалу становиться редким.
Засоченные деревья должны стоять на корню 2, 3 и 4 года, то есть чем дольше, тем прибыльнее, потому что каждый год заливаются новой серой, которая спускается из-под коры вниз по осочке и тут засыхает. В таком готовом состоянии деревья отрубаются от ветвей и корней и свозятся на место, называемое майданом. Здесь просмолившиеся чурки раскалывают и расщепляют на поленья, называемые смольем, которые и складывают в костры. Между тем готова яма около четырех аршин глубиною, и на дне ее стоит деревянный плотный ларь или дщан вышиной в полтора аршина. На края его плотно настилаются толстые доски, а посередине их вырубается круглое отверстие, к которому набрасывают и утаптывают покато землю и застилают сырой еловой корой, чтобы предохранить смолу от утечки. Когда эта застилка получит форму беструбной воронки, среднее отверстие покрывают двумя или тремя нетолстыми чурочками, на которые кладут круглый камень. Коль скоро огонь при сгорании костра дойдет до его подошвы и сожжет чурочки, камень падает на отверстие, запирает его и, стало быть, не допускает огня в ларь. Костер смолы от 10 до 20 маховых сажен курится в земляной печке 5--7 дней. Простуженную в ларе смолу разливают в продолговатые бездонные бочки, самими же сделанные из той же сосны, но узаконенного начальством размера вместимости. Хотя в торговле у архангельского порта ямной смоле предпочитается печная, за то, что первая жиже, но она тем хороша, что доступна для сидки всякому желающему, всякому крайнему бедняку (особенно в артелях). Есть топор и лопата -- и довольно. Печная выкурка требует особенной печи, выгодной лишь там, где лес под руками, а ямы можно рыть на всяком месте, где удалось подсочить деревья.
"Гонка" дегтя, как и "сидка" смолы, обусловливается также весенним скоплением соков в березе, когда и снимается с деревьев береста. Собранная береста в количестве двух с половиной -- трех пудов набивается в кубы и от действия огня разлагается, а деготь выделяется в виде паров, которые охлаждаются в трубах, пропущенных сквозь холодильник, наполненный водой. Деготь вместе с водой стекает в корыто или ушаты через трубы, которые для дегтя делаются из листового железа (для смолы из сырой осины). Вода отстает от чистого дегтя, устаиваясь нанизу. Всплывший товар, столь пригодный для сапогов и колес, бывает самого лучшего качества. Его предпочитают всем другим сортам и в Рыбинске, и на Ростовской ярмарке, он уходит отсюда и в такую даль, какова нижняя Волга.
Сидкой смолы занимается почти все крестьянское население в бывших удельных имениях Шенкурского уезда (Архангельской губернии) в северной его части, называемой Троичиной. К тому и другому промыслу в тех и других местностях, конечно, приурочивается заветный артельный труд, без которого на севере ни рыбы, ни зверя, ни птицы не ловят, и даже на рубку в лесах бревен зимою по найму выходят такими же артелями (сплоченными для продовольствия себя съестными припасами).

Отсюда:

Максимов Сергей Васильевич - Лесные жители
http://www.azlib.ru/m/maksimow_s_w/text_0080.shtml
genveles

Карта Архангелогородской губернии, разделённой на провинции

Генеральная карта географическая представляющая Архангелогородскую губернию на свои провинции разделенную / Соч. Акад. Наук адиюнкт Я.Ф. Шмид; Вырез. Е. Худяков. (2-ю рамку) Грид. И. Кувакин. - (Санкт-Петербург): Акад. Наук: (1773). - 1 л.: Грав. Раскраш.; 44х56 (65х82)



Источник:
http://leb.nlr.ru/edoc/5763/Генеральная-карта-географическая-представляющая-Архангелогородскую-губернию-на-свои-провинции-разделенную
genveles

Двойные названия селений Шенкурского уезда Архангельской губернии

Из статьи "Двойные названия селений Шенкурского уезда Архангельской губернии", опубликованной во 2-м выпуске "Бюллетеня Северо-Восточного областного бюро краеведения", изданном в Архангельске в 1926 году.

Двойные названия селений Шенкурского уезда Архангельской губернии

Почти все селения Шенкурского уезда, коих здесь по "Списку населенных мест Архангельской губернии" изд. 1922 года насчитывается 1046, носят двойные названия: одни можно назвать официальные, которые значатся на планах и пишутся в деловых бумагах, а другие частные, самобытные, как называет их население в повседневной жизни и в своем домашнем обиходе. Когда и кто перекрещивал самобытные названия селений на официальные, здесь на местах нет данных. Если предположить, что это было сделано в очень давно прошедшее время, при введении на Ваге христианства, начало которому положено по историческим памятникам в XIII-XIV веках, когда финские названия местностей переименовывались на южно-русские, то нужно удивляться этой живучести прежних названий. Если же допустить, что переименование селений сделано при генеральном или специальном межевании, начало коего было в конце XVIII века, или по приказу царских чиновников, или прежних наместников, воевод и подъячих, то естественно, что новые названия остались и остаются официальными, казенно-бумажными. Те и другие названия селений повторяются по нескольку раз в разных волостях Важского и Двинского регионов. Большая часть официальных названий происходит от того или другого имени христианского алфавита, например: Алексеевская, Матвеевская, Ивановская, Захаровская и т.п. Самобытные же названия соответствуют местоположению, промыслам и другим особенностям быта. В тех и других названиях наблюдается такая путаница, например: в Великониколаевской волости село Спасское (состоящее из двух деревень) официально называется деревнями Даниловской Федоровского общества и Гребенёвской Груздовского общества, а селом Спасским называется простая деревня в просторечии "Могильник", отстоящая в 2-х верстах; селом же тут названа ещё другая маленькая деревня Зиновьевская (Бездна, ныне 6 дворов), стоящая за рекой Волой (Вагой, по-видимому, в тексте опечатка - Ред.) в 4-х верстах. В Афоносовской волости, где находится село (Федорогорское) деревня носит название Власьевской (Оферово), а название сие присвоено деревням: Аршутинской, Артамоновской (Верхний Конец) и Бовыкинской (Перевоз). Такая же путаница и во многих других волостях. Население настолько мало знакомо с официальными названиями селений, что новый человек нескоро доберётся до того или другого селения, если будет спрашивать официальным названием. Для примера можно указать даже на самые близкие к городу селения (в 1-3 верстах) Бовыкинскую и Володинскую. Эти названия редкий знает, а назовите их так, как население именует: "Перевоз" и "Кукуй" - каждый укажет. Чтобы судить о дальнейшей путанице и неразберихе названий селений, приведем еще ряд из самобытных и официальных названий селений:

"Кукуй" (и "Кокуй") официальное название в волостях Афоносовской - д. Володинская; Кургоминской волости - с. Коверниковское, Предтеченской волости - д. Журавлевская, и Ямскогорской волости - д. Кузьминская; "Заборье" - в Благовещенской волости - с. Алферовское, Великониколаевской волости - Якуровское, Попонаволоцкой волости - Боровская, Шеговарской волости - Шеговары и Устьважской волости - Орловская; "Березник" в волостях: Кицко-Воскресенской волости - Хаустовская, Предтеченской волости - Туровская, Пуйской волости - Алферовская, Устьпаденьгской волости - Антипинская, Лабажская и Трофимовская, Химаневской волости - Петрушевская;

"Погост" в волостях: Благовещенской волости - Благовещенская, Великониколаевской волости - Даниловская, Верхосуландской волости - Ушаковская, Власьевской волости - Прокоповская, Котажско- Верхоледской волости - Раковская, Кургоминской волости - Елизаровская, Зиновьевская, Липовской - Монастырская, Попонаволоцкой волости - Павловская, Пуйской волости - Долматовская, Ровдинской волости - Болкачевская, Демидовская и Пескинская, Устьпаденьгской волости - Плаксинская, Химаневской волости - Стеховская; "Остров" в волостях: Великониколаевской волости - Никольская, она же и Харгала, Воскресенской волости - Денисовская, Ямскогорской волости - Захаровская; "Прилук" в волостях: Благовещенской волости - Ананьевская, Ровдинской волости - Филипповская, Устьпаденьгской волости - Михайловская; "Кулига" в волостях: Борецкой волости - Городецкая 1-я и Шабановская, Кицко-Воскресенской волости - Михайловская, Кургоминской волости - Екатерининская, Ивановская, Починок Бетов и Сергеевская, Попонаволоцкой волости - Филинская, Ровдинской волости - Филипповская, Шилингско-Прилуцкой волости - Иевлевская и Филимоновская; "Могильник" в волостях: Великониколаевской волости - с. Спасское и Устьпаденьгской волости - Федунинская; "Юдина" в волостях: Благовещенской волости - Козьминская, Великониколаевской волости - Уржумовская.

В Афоносовской волости: "Запольки" официально называется д. Афанасьевская, "Теремец" - Бобровская, "Широхово" - Живулинская, "Бабина Горка" - Нестеровская; "Наводово" - Никифоровская и "Косое" - Савинская; в Благовещенской волости: "Золотая" - Михайловская; в Борецкой волости - "Заблудная" - Мало-Ермолинская, "Нагорье" - Фоминская; в Великониколаевской волости: "Буйниха" - Андреевская, "Чертовиха" - Артюшинская, "Большой двор" - Васильевская и Ивановская, "Жохова" - Копжевская, "Моржелиха" - Коромысловская, "Лепина" - Палыгинская, "Борок" - Седельниковская, "Бараново" - Рыбаковская, "Райбала" - Тюхневская, "Шамаиха" - Фрушинская, "Волчиха" - Юрьевская, "Шапина" - Щипуновская; в Воскресенской волости - "Город" - Васильевская, "Посад" - Текетиловская; в Кицко-Воскресенской волости - "Халомина" - Евсиевская; в Котажско-Верхоледской волости "Тюмень" - Коковинская; в Кургоминской волости - "Данилова Москва" - Лапинская, "Герасимов Двор" - Леонтьевская, "Исаков Двор" на реке Топсе - Тугаринская, в Ростовской вол. - "Чамово" - Еремеевская, "Гулин Двор" - Осталовновская, "Они кин Двор" - Петухинская; в Смотроковской волости - "Медлина" (Медлеша, в тексте, по-видимому, опечатка - Ред.) - Немировская 1-я, "Коровий Двор" - Овсяниковская 1-я; в Устьважской волости - "Волоста" - Ефимовская, "Ефин Двор" - Минская; в Устьпаденьгской волости - "Едьма" - Едемская, "Подсосна" - Рябковская и Толстиковская; в Химаневской волости - "Барсуково" - Карабышевская, "Коскара" (Глухая Коскара - Ред.) - Наум-Болото, в Шелашской волости - "Шолаша" - Петровская и Алексеевская, "Пригор" - Глубоковская и "Потерихина" - Романовская и т.д.

Некоторые из перечисленных селений в прежнем названии имеют историческое значение, например, "Исаков Двор" в двух местах носит свое название по имени Исаака Борецкого, прежнего землевладельца, мужа известной новгородской посадницы Марфы Борецкой, широкие владения которой были здесь на Двине; "Великий Двор", надо полагать, тоже носит название своего землевладельца новгородского посадника В.М. Своеземцева-Едемского; другие селения как "Герасимов Двор", "Ефин Двор" и "Оникин Двор" без сомнения тоже получили свои названия по имени своих прежних землевладельцев. "Посад" в Воскресенской волости называющийся Воскресенский, потерял своё прежнее название и значение за упразднением его вместе с другими посадами, подведомственными Важской (Шенкурской) ратуше Архангельского Магистрата, надо полагать по издании штата о губерниях 1780 года и обратился в селение, в коем ныне 16 дворов и 75 человек жителей обоего пола. Что же касается "Города" в этой волости, то, что он представлял прежде, нет данных, а ныне это селение в 15 дворов, с населением 119 человек обоего пола. О селении "Шолаша" необходимо сказать, что здесь существовал пушечно-литейный завод до начала XVIII века и изделия его (пушки и ядра) сохранились поныне в г. Шенкурске и в Архангельском музее.

Источник:

Важский край_Деревня моя
http://www.arhpress.ru/vaga/2005/5/19/23.shtml