Category: природа

genveles

Памятник природы "Валун у д. Камень" (Волотовский район Новгородской области)

Оригинал взят у starcheolog в Камень у деревни Камень
DSC04009


Возвращаясь с обследования участка у д. Язвино посетили ещё один интересный объект - гигантский валун (и по совместительству культовый камень) у д. Камень в Волотовском районе Новгородской области. Началось всё с того, что проезжая мимо д. Горицы, мы увидели указатель -

Collapse )


genveles

А. К. Матвеев о субстратной топонимике Русского Севера

Отсюда: А. К. Матвеев (Свердловск) Некоторые вопросы лингвистического анализа субстратной ТОПОНИМИКИ (Вопросы языкознания, 6, 1965)
I. Изучение субстратной топонимики связано с рядом трудностей. О языках её создателей в одних случаях вообще нет никаких данных, в других — имеются самые общие сведения. Так, о дорусском населении нашего Севера — чуди — известно, что оно генетически было связано с финно-угорскими народами — саами (лопью), карелами (корелой), вепсами (весью), древнепермянами (пермью). Однако о «чудских» языках почти ничего неизвестно, так как они не были закреплены письменно.
Если не считать топонимических данных, то источником знаний в этой области могут быть только субстратные и заимствованные элементы русских говоров, издавна контактирующих с финно-угорскими языками, а также живые финно-угро-самодийские (уральские) языки. Этого, разумеется, крайне мало даже для того, чтобы получить самую общую характеристику какого-либо субстратного языка. Только в некоторых случаях, когда процесс ассимиляции коренного населения завершился относительно недавно, в распоряжении исследователей могут оказаться более или менее значительные словарные материалы по вымершим языкам.
В таком сравнительно благоприятном положении находятся, например, специалисты по топонимике Западной Сибири, которые имели возможность ознакомиться с вымершими южносамодийскими языками и кетскими наречиями по словарным записям XVIII—XIX веков2.
Естественно, что субстратная топонимика, возникшая сравнительно недавно (XVIII—XIX вв.), представляет собою благодатный материал для топонимических исследований по сравнению с древними субстратными названиями, восходящими к неизвестным языкам: когда сведения о языке-источнике отсутствуют, приходится обращаться только к топонимике, изучение которой в силу специфики географических названий отличается как от дешифровки забытых письменностей и языков3, так и от этимологических исследований в области лексики.
Существенные различия между «дешифровкой» языкового и топонимического материала обусловлены тем, что последний не представляет таких возможностей для интерпретации, как связный текст. Топонимическая система как по своей функциональной ограниченности, так и потому, что в неё входит только часть элементов системы языка, не способна породить текст; с утверждением В. Н. Топорова о том, что карта, схема или даже определенным образом построенный список являются текстом для топонимических названий4, можно согласиться, только понимая это в обще семиотическом смысле.
Если интерпретация текста на неизвестном языке может быть подтверждена анализом других текстов, то интерпретация субстратного топонимического материала почти всегда условна, поскольку в большинстве случаев не может
быть проверена. Поэтому значение субстратных топонимов, точнее, значение апеллятивов, от которых они были образованы, установить крайне трудно даже в том случае, когда изучаются многочисленные однотипные факты, например,
сотни названий на гласный + -ньга5 или –ас. Отсюда следует, что этимологическим разысканиям в области субстратной топонимики должно предшествовать тщательное топологическое, лингвогеографическое и статистическое изучение материала для того, чтобы иметь хотя бы минимум надежных исходных данных.
Однако полученная таким путём информация всегда будет очень неполной, во-первых, в силу ограниченности самого топонимического материала по сравнению с породившим его языком, во-вторых, вследствие того, что
возможности изучения субстратной топонимики имеют свои пределы, зависящие от объективных качеств материала. Функционирующая топонимическая система не содержит полной информации даже о фонетической структуре языка (например, об интонации) и об именном словообразовании, так как в топонимике может быть представлен далеко не весь деривационный инвентарь; что касается лексики, то она отражена здесь в высшей степени однобоко и избирательно, а словоизменение и синтаксис — вообще фрагментарно.
Разумеется, в разных языках доля морфологии и синтаксиса в формировании топонимической системы различна. Императивные конструкции в русской микротопонимике встречаются в таком количестве, что о них можно говорить как об особом топонимическом типе, а не просто казусе (ср. на территории Архангельской области названия урочищ: Боли серцо, Вали вон, Вздерни ножки, Гуляй меги6, Кол тащи, Разломи ноги и т. д.). Однако намного богаче глагольная топонимика Казахстана (Бие олъген «лошадь издохла», Той берген «пир устроили» и т. д.)7, своеобразие которой бросается в глаза, как бы подчеркивая то более общее правило, что топонимическая система обычно в очень слабой степени отражает морфологический и синтаксический ярусы языка. Не случайно русские императивные конструкции, примеры которых были приведены выше, обнаруживают явную тенденцию к субстантивации, о чем свидетельствуют такие параллельные формы, как Вздерниножка, Разломинога, склоняемые по обычной модели: на Вздерникожку. По-видимому, и тюркские глагольные топонимы могут рассматриваться как субстантивированные атрибутивы: Бие олъген «(место, где) из дохла лошадь».
Так как семантику лексических и грамматических элементов субстратной топонимики раскрыть крайне трудно, первоначально необходимо обработать топонимический материал количественными методами — выявить формативы и основы, установить соотношение типов, составить топонимические карты, определить характер адаптации, провести фонетический анализ. Только после этого можно переходить к этимологическим построениям.
Успех исследования во многом обусловливается объективными качествами самого топонимического материала, т. е. теми его особенностями, которые не зависят от исследователя и методов его работы. Так, во-первых, чем выше формальность географических названий, тем легче они классифицируются и интерпретируются. В частности, субстратная топонимика с четко выраженными лексическими детерминативами проницаемее тех названий, в которых такие детерминативы отсутствуют.
Например, в субстратной топонимике Русского Севера ряд лексических детерминативов устанавливается при сопоставлении с номенклатурными географическими терминами живых финно-угорских языков (детерминатив пельда увязывается с карел, peldo «поле»; оя — с финно-карел. оiа «ручей»; нема, немь — с финно-карел. niemi «мыс»). Выявление и интерпретация детерминативов позволяет соотнести топонимический материал с географическими объектами и установить значение тех топооснов языка-источника, которые связаны с областью географической терминологии.
В отличие от финно-угорской топонимики для русских географических названий классные показатели нехарактерны (топонимы Белый могут с равным основанием относиться к ручью, хребту, посёлку, мысу, покосу, оврагу, логу; Белая — к реке, горе, деревне; Белое — к озеру, селу, полю, болоту).
Севернорусские балтизмы
Collapse )
genveles

Лидия Грот о продолжающихся фальсификациях норманистов

Отсюда: Вопросы Лидии Павловне Грот про так называемые «чудиновские конференции»

 

 Вопрос:

Лидия Павловна! Как  Вы считаете,  стоит ли приравнять к «творчеству»  Валерия Алексеевича  и наших норманистов во главе с Е.А. Мельниковой, которая вслед за «шведским Чудиновым»  – Э. Брате,  додумывает  несуществующие руны  на Пирейском льве?

 

Ответ:

С полным правом. Пирейский лев и якобы нацарапанное на нем слово "Родцланд" – до сих пор один из главнейших  норманистских  аргументов, привязывающих происхождение Руси к Средней Швеции. Поэтому Пирейский лев получил чрезвычайную роль в норманистской концепции о гребцах-родсах из Рослагена (подробно я писала об этом в моей статье «Приключения льва из Пирея или фантазия на камне). Сфальсифицированная «дешифровка» рун на скульптуре льва была сделана шведом Э. Брате в 1913-14 гг.

Оценка антинаучности дешифровок Брате давно дана шведскими руноведами, но от россиян эти работы современных шведских исследователей скрыты норманистами. Мельникова в монографии «Скандинавские рунические надписи» (2002 г.) выдает «толкование» Э.Брате от 1913-14 гг. за последнее слово в науке. Четыре доктора наук Белецкий, Бобров, Николаев, Войтович подписывают свои имена под комментариями и статьями к изданияю ПВЛ от 2012 г., в котором со ссылкой на Мельникову, также сообщается о «древнешведской» надписи на Пирейском льве, в которой якобы есть хороним Рудсланд как аналогия Рослагена, что обнаруживает связь Рудсланда-Рудена-Руслагена и Руси.

Ссылка на Мельникову коллектив докторов не спасает, поскольку не то что докторам наук, а простому аспиранту..., да что там аспиранту, любому балбесу  должно быть ясно, что если приводится ссылка на работу от 1913 г., то надо перепроверить, а что по этому вопросу говорится в современной научной литературе. Войтович в собственной статье от 2012 г. уже прямо ссылается на Брате,  минуя Мельникову, и исходя из его «дешифровки», сообщает о том, что финское Ruotsi происходит от Roslagen – шведской области, находящейся напртив финских берегов, и что Roslagen присутствует в рунической надписи на мраморном льве из Пирея. 

 

Но, Брате – это такой же фрик, как и Чудинов. Его «дешифровка» надписи на Пирейском льве имеет такое же значение, как и дешифровка Чудиновым надписи верхнего палеолита в пещере Мадлен.

Поэтому Мельникова, Николаев, Войтович и др., ссылаясь на Брате, как на последнее слово в науке, либо сознательно обманывают российскую науку, либо должны быть отнесены к фрикам. Чем же они лучше  Чудинова?

http://history.rarogfilm.ru/news/chudinov



genveles

Трансгрессии и регрессии моря в устье Северной Двины от среднего дриаса до субатлантического времени

Э.С. Плешивцева. Изменение палеогеографических условий Северо-Двинской впадины впоздне-послеледниковое время (На основе геолого-геоморфологических, палинологических и диатомовых исследований проведена реконструкция палеогеографических условий в районе Северо-Двинской впадины - прослежено развитие поздне (после) ледниковых трансгрессий и регрессий Белого моря, восстановлен ход изменения растительности от Среднего Дриаса до субатлантического времени и её особенностей, связанных с северным положением района, а также влиянием колебаний уровня Белого моря).

Позднечетвертичная история Северо-Двинской впадины начинается со времени отступления Поздневалдайского ледника от краевых образований последней Двинской стадии, сопоставляемой нами с Невской фазой (ок. 12 тысяч лет назад). Освобождение Северо-Двинской впадины от ледникового покрова сопровождалось образованием обширного приледникового водоёма (рис. 1). Сток талых вод в приледниковый бассейн осуществлялся через древние долины Кудьмы, Урзуги, Северной Двины, служившие ложбинами стока. Питание потоков происходило из зоны «мёртвого льда», расположенной в Двинской полосе холмисто-грядового рельефа. Происхождение озёрно-ледниковой террасированной равнины (I обл.) и было связано с заполнением пониженных участков ледникового рельефа обломочным материалом из талых ледниковых вод, а позже - озёрными осадками. Следы приледникового водоема в виде песчано-глинистых осадков распространены широко в области ледникового и водно-ледникового рельефа. Реже следы приледникового водоёма сохранились в районе Приморской равнины (II область), где его осадки приурочены к впадинам ледникового рельефа и залегают на отметках от 28 до 34 м ниже уровня моря.


Collapse )