Category: россия

genveles

Древнейшие ископаемые гаплогруппы из Усть-Ишима

Пока наши СМИ постили новости на основе статьи в журнале Nature о расшифровке генома древнего человека разумного из Усть-Ишима, живщего 45 тыс. лет назад, в дополнительных материалах к статье появились данные о Y-хромосомной и митохондриальной гаплогруппах усть-ишимца, на которые первым указал Игорь Рожанский. Ему и слово: "На страницах 51-53 приведен анализ Y-хромосомы человека из Усть-Ишима. Вполне предсказуемо, он оказался из гаплогруппы К*(xLT) – родительской к N, O, R, Q и минорным ветвям К*, найденным в Океании. Поскольку время возникновения дочерней к К сводной гаплогруппы NOP приходится на то же или чуть более позднее время, чем время жизни усть-ишимца, их снипы не были обнаружены в этом образце, что также закономерно. В статье приведены датировки узлов на дереве Y-хромосомы, рассчитанные по снипам из полных геномов. Они в целом совпадают с теми, что были получены два года назад на основании расчета по медленным панелям STR. Наконец, по мито-ДНК этот палеосибиряк оказался из гаплогруппы R, родительской к основным европейским гаплогруппам H, V, J, T, U и K, а также минорным ветвям R*, найденным в Океании".


УстьИшимMt
Говоря о древе гаплотипов ISOGG, рассчитанном в работе Karafet et al. Improved phylogenetic resolution and rapid diversification of Y-chromosome haplogroup K-M526 in Southeast Asia / European Journal of Human Genetics, (4 June 2014), Рожанский пишет, что дополнил его датировками основных узлов, рассчитанных им по медленным STR панелям при подготовке статьи в Advances in Anthropolоgy: "В статье Карафет с соавторами отображена лишь топология ветвления, без шкалы времен. Хорошо видно, что по своей датировке человек из Усть-Ишима попадает в самое основание куста, отмеченного на диаграмме как К2. В тексте из сопроводительного материала прямо не говорится, определили ли у него снип М526, что характеризует эту сводную гаплогруппу, но по контексту можно заключить, что такой снип (или эквивалентный ему) был подтвержден.

Насколько могу судить, все вновь охарактеризованные подветви К2 (xNO, xP) были найдены у уроженцев Юго-Восточной Азии, Папуа-Новой Гвинеи и у австралийских аборигенов. В свою очередь, это дает возможность взглянуть под другим углом на давнюю находку загадочного «папуаса» из Костёнок. Если ископаемый гаплотип К-М526 с датировкой, близкой к зарождению этой гаплогруппы, был найден не в Юго-Восточной Азии (как можно было бы предположить из выводов статьи Карафет с соавторами), а в Сибири, то вполне вероятно, что древние обитатели Великой Мамонтовой Степи имели определенную долю австралоидных черт, которые сохранились (и усилились?) у периферийных групп, ушедших на юго-восток и затем оказавшихся в изоляции после подъема уровня Мирового Океана. В свою очередь, их евразийские родственники по гаплогруппе со временем утратили эти черты, как за счет женщин, так и после серии бутылочных горлышек, что стерли следы почти всех генеалогических линий, населявших регион до Последнего Ледникового Максимума. В таком случае «папуас», живший около 30000 лет назад – это не какой-то случайный пришелец, а реликт тех вымерших племен, на смену которым пришли те, кого мы сейчас называем кроманьонцами".
genveles

Псковское святилище 10 века

Святилище Пскова Х века, существовавшее одновременно с псковским камерным некрополем, было открыто в 1982 году и, так же как и кладбище, - под культурным слоем. Культовый центр города X века не освещён ни устной, ни письменной традицией. Святилище располагалось на самом высоком месте возвышенности, на высоком берегу ручья, где находились курганы с погребениями. Для его устройства была срезана вершина круглого холма, так что получилась ровная круглая площадка. С юго-западной стороны имелась перемычка - вход на площадку. Площадка была окружена искусственным ровиком. Диаметр площадки на ул. Ленина (возле здания Педагогического института, под нынешним вещевым рынком) - 10,8-11,2 м; ширина входа - 1,6 м. Периметр площадки - 33,5 м; площадь - около 95 кв. м. По периметру площадки имелось несколько ям, находившихся на равном расстоянии друг от друга. Две центральные ямы располагались симметрично относительно оси направления входа. Напротив входа на площадке располагались два дубовых столба (сохранился остаток одного из них в круглой яме). Такие же ямы свидетельствуют о столбах по периметру площадки - быть может, когда-то здесь возвышались идолы.

Языческое святилище Пскова Х века

В ровике, служившем «мостиком» с площадки на окружающую территорию, на дне выявлено угольное пятно площадью 0,8x0,8 м. В одном из кострищ поблизости, засыпанном песком, были найдены пережжённые кости, фрагменты лепной и керамики, железная игла от застежки-фибулы. Среди костей, рассеянных по склону ровика, обнаружен коготь собаки. Возможно, что культовое значение имела и челюсть лошади у входа на площадку на склоне ровика.

Святилище Пскова X в. (на уровне материка, без позднейших ям) (см.: Лабутииа И.К. Языческое святилище Пскова // История и культура древнерусского города. М., 1989. С. 102, рис. 1)

В пределах площадки отмечены фрагменты лепной и раннегончарной керамики. Время начала функционирования памятника, по предположению И.К. Лабутиной - не позднее X века.

Площадка святилища, открытая на раскопе, после зачистки

Выбранное для святилища место было расположено на самом высоком месте плато, вблизи протекавшего здесь в древности ручья (его русло было обнаружено археологами при раскопках в 1976 году). Оно действовало одновременно с курганным кладбищем, так как ни одно погребение не распространяется на площадку. Вместе с тем курган с погребением 28 ближе других “подступал” к площадке и его насыпь слегка сползла на внешний край ровика святилища. Это наблюдение позволяет датировать культовую площадку временем не позднее Х века, т. к. именно к этому периоду отнесено погребение 28.

Площадка псковского святилища в процессе раскопок

Определить, кому было посвящено святилище, пока представляется невозможным. Судя по древнему дерновому слою на его поверхности, святилище было открытым. Святилище прекратило существование во второй половине Х - первой половине XI вв. В этот период был срублен под основание дубовый столб, а затем засыпаны песком ровик и площадка. Уничтожение святилища связано, вероятно, с введением христианства. Около рубежа XI-XII веков по этому месту прошла улица (дорога). Выявлению святилища способствовал тот факт, что курганное кладбище было уничтожено еще в XI-ХII вв. и к моменту раскопок визуально не фиксировалось.
genveles

Находки из камерных погребений Пскова

В 2003 году во время проведения охранных раскопок в Пскове в части Окольного города в 1,3 км от исторического центра Пскова – Крома было обнаружено камерное погребение X века с богатейшим инвентарём. Дальнейшие раскопки показали, что данное погребение на участке не было единственным. От уже известного древнерусского курганного некрополя Пскова новый памятник располагается на расстоянии порядка 1 км.

С легкой руки журналистов и археологов погребенная получила поэтическое наименование «варяжская гостья». Что незамедлительно вызвало у сторонников норманнской теории желчное контрназвание «варяжская (или псковская) хозяйка».

Автор открытия, Е. А. Яковлева характеризует погребение как камерное подкурганное. Возможно, в Пскове, как и в Гнёздове (Авдусин, Пушкина, 1989, с. 192), погребальная яма была выкопана после сожжения на поверхности земли ритуального костра. Над центром восточной части захоронения, в составе просевшей насыпи находился большой гранитный валун (до 0,8 м в поперечнике). Как отмечается в отчетной документации и публикациях автора раскопок, открытое погребальное сооружение - деревянная конструкция, ориентированная по оси 3/ ЮЗ - В/СВ, занимавшая центральное положение в прямоугольной, со скругленными углами яме (4 м х 4,5 м) такой же ориентации. Усыпальница представляла собой сруб размером 2,7 м х 3,3 м, сложенный из соснового горбыля или досок шириной до 0,26 м с угловыми выпусками длиной 0,15 - 0,3 м. Участки деревянных стен достоверно прослеживались па высоту до 1,2 м от уровня дна материковой ямы. Внутреннее пространство сруба было поделено широкой 0,3 м), доской, вероятно, изначально стоявшей «на ребре», на два примерно одинаковых по ширине «помещения»: северное (где находились останки), и южное. Конструкция имела верхнее перекрытие и нижний настил. Непосредственно под скелетом прослежены участки досок, лежащих по оси 3-В, что позволяет предположить наличие некоего деревянного погребального ложа.

Как показали раскопки, в центре северной части камеры находился скелет женщины 25-35 лет, захороненной в полусидячем положении (антропологическое определение останков выполнено Д. В. Пежемским). Погребение имело юго-западную ориентировку. В камере было обнаружено более 60 предметов, среди которых ювелирные украшения, хозяйственный инвентарь, декоративные детали одежды и утвари.

Как отмечается Е. А. Яковлевой, некоторые вещи сохранились целиком (в основном, изделия из цветных и драгоценных металлов), другие находки дошли до наших дней в виде небольших фрагментов, тлена или ржавчины. Большую часть погребального инвентаря составляли ювелирные украшения. Из них более двух десятков - это изделия из серебра, некоторые украшения со следами позолоты. Как пишет автор раскопок, все типы вещей из захоронения известны по материалам некрополей Гнёздово, Шестовиц, Киева, Тимерёво, Бирки и т.п. Традиционна для камерных захоронений и сама «комплектность» набора предметов, сопровождающих умершую «в мир иной». По мнению Е. А. Яковлевой, богатство и разнообразие комплекса свидетельствуют о высоком социальном статусе и материальном достатке семьи, к которой она принадлежала.

В районе шеи, основания черепа, была найдена серебряная гладкая гривна из ромбического в сечении дрота с застежкой в виде двух крючков со спирально закрученными наружу концами. Там же, частично под черепом, были обнаружены элементы ожерелья. Центральное место в нем занимала большая серебряная лунница (4,2 х 3,2 см), украшенная орнаментом из треугольников, выложенных регулярной. С двух сторон, симметрично от нее размещались: две византийские монеты с ушками для привешивания и затем - две подвески-маски.

Collapse )
genveles

Викинги Гырг Грязный и Бодрик Бородатый в Архангельске)

Легенду о некоем кладе, схороненном в катакомбах архангельского Гостиного двора, горожане пересказывали друг другу еще в позапрошлом веке. До недавнего времени легенда так и оставалась красивой сказкой, которой верили только простодушные туристы.

И вот на днях при реставрационных работах в южной части Гостиного двора клад действительно обнаружен! Нашли его случайно - в толще стены за заложенной кирпичом дверью, которая ныне никуда не ведет (за ней находилась Южная башня, сломанная еще в XIX веке). Находка представляет собой скорее военный трофей, чем клад в обычном понимании. Ни золотые, ни серебряные монеты не обнаружены. Зато есть норманнское оружие приблизительно X века, причем в очень хорошем состоянии.

По словам директора музея Владимира Любимова, на мечах сохранились надписи - имена владельцев. Мечи принадлежали двум вождям, которых звали Гырг Грязный и Бодрик Бородатый. То, что в наших местах оказалось оружие викингов, никого не удивит - эти гоблины бывали здесь не раз. В свои наезды они грабили и убивали местное население, дотла жгли церкви и монастыри. Бывало, что они даже не могли увезти награбленное добро зараз и потому закапывали оное в укромном месте. Так, в 80-е годы под Архангельском был найден клад из скандинавских золотых и серебряных монет, за которым в свое время не вернулись хозяева. Часть предметов из того клада в скором времени отправят на выставку в Норвегию.

Почему в нынешнем кладе оказалось оружие? Вы же не думаете, что викинги в страхе бежали от противника и потому побросали мечи? Владимир Алексеевич полагает, что вожди были убиты своими дружинниками. Дело в том, что как раз в Х веке между викингами произошел раскол - часть приняли христианство, часть продолжали поклоняться кровавому богу Одину, которого время от времени нужно было задабривать человеческими жертвоприношениями. Возможно, вожди отказались приносить жертву идолу или сами становиться жертвой. Так или иначе, но их убили и даже с честью похоронили, вложив в руки мечи (без этого обряда ни один викинг не мог рассчитывать на рай).

Почему оружие викингов оказалось в Гостином дворе, а не где-нибудь в лесу? На этот счет есть такая версия: в начале прошлого века архангелогородец, имя которого неизвестно, нашел клад. А тут война и революция. Вероятно, монеты успел прихватить, а тяжелое оружие перепрятал, тоже рассчитывая когда-нибудь за ним вернуться. Может, этот архангелогородец уехал с интервентами, а может, погиб, тоже неизвестно. Но за варяжским кладом он не вернулся. Зато объясняется, почему все вещи в хорошем состоянии - последний хозяин явно с любовью за ними ухаживал.

Всего в оружейном кладе реставраторы насчитали четырнадцать мечей, шесть арбалетов, лук со стрелами, два боевых топора, булаву, кистень, два щита и два шлема. Оценивается клад в несколько сот тысяч долларов. Возможно, к 420-летию Архангельска в музее будет организована выставка из некоторых предметов сенсационной находки.
genveles

Северодвинское море 11 тысяч лет назад

На рис. 5А приведена карта Евразии в период последнего оледенения до окончания Старого Дриаса 14670 лет тому назад. Конечно, эта ситуация складывалась постепенно. Вначале стоками рек Оби, Енисея и Лены была затоплена вся Западно-Сибирская низменность, после чего через Тургайскую ложбину воды этих сибирских рек хлынули в Аральское море и начали затопление Туранской низменности, а затем и Каспийского и Черного морей с прилегающими к ним Прикаспийской, Причерноморской и Придунайской низменностями.

Поскольку в это время еще не существовало пролива Босфор Фракийский (к этому вопросу мы еще вернемся позднее) затоплению подвергались значительные пространства Русской равнины и сток сибирских рек мог происходить только по южному побережью Балтийского моря через Эльбинский поток (Праслов, 1984) и далее через Ла-Манш (или Францию) непосредственно в Атлантический океан. Когда и этот сток оказался перекрытым наступающим Скандинавским ледником, воды сибирских рек оказались в своеобразной ловушке и могли только увеличивать уровень образовавшегося таким образом гигантского Евразийского океана. Не затопленными оставались Урал, Волжская, Среднерусская и Валдайская возвышенности и Донецкий кряж, ставшие относительно крупными островами. Затопление должно было "загонять" население на эти "острова". Возможно именно это является причиной обнаруженной археологами на территории Русской равнины смешения культур позднего палеолита в рамках одного поселения (Рогачев, Аникович, 1984).

Примерно в середине последнего ледникового периода сложилась географическая ситуация, приведенная на рис. 5А. При этом на территории Евразии возникли не только огромные затопления (Евразийский океан), но и значительные осушения шельфа ряда морей вследствие накопления воды в ледниках и внутренних морях. Это в частности, территория Берингии (Свиточ и Талденкова, 1993) и довольно большие территории шельфа Средиземного моря, как это показано на рис. 5А.

Вообще, по разным расчетным оценкам, понижение уровня Мирового океана во время оледенений могло достигать 200 метров. Однако для Средиземного моря в эпоху последнего ледникового периода были в 1991 году получены надежные экспериментальные данные о том, что 20-17 тыс. лет тому назад уровень Средиземного моря был как минимум на 37 м. ниже современного. Это следует из того факта, что вход в обнаруженную вблизи Марселя французским аквалангистом Анри Коске пещеру с рисунками и отпечатками ладоней людей, посещавших ее 20-17 тыс. лет тому назад, находится в настоящее время на глубине 37 м ниже современного уровня Средиземного моря (Дэвлет, 1993). Судя по опубликованному рисунку береговая терраса моря в то время находилась еще ниже, на глубине 50-70 метров от современного уровня Средиземного моря.

Это означает, что обширные области теперешнего шельфа Средиземного моря занятые ныне Эгейским, Адриатическим и Лигурийским морями, а также частью прибрежных вод Испании и Северной Африки как это показано на рис. 5А были 20-15 тыс. лет тому назад населенными территориями.
Collapse )
genveles

Земства и советы в Архангельской губернии в 1917-1920 годах

В России существовали две различные формы самоуправления. Если первая, под которой в первую очередь подразумеваются известные в России со времени Александра II всесословные земские учреждения, получала от государственной власти лишь функции местного управления, то вторая форма, нашедшая свое выражение в классовых Советах, напротив, рассчитывала на саму власть, что, естественно, означало передачу функций управления под их контроль или же, в более радикальном варианте, - в их безраздельное пользование.

Отсутствие земского самоуправления в Архангельской губернии в дореволюционный период вызывалось не столько неготовностью к нему населения, сколько общими консервативными подходами царских властей. Край, хотя и отличался некоторым своеобразием, по уровню грамотности местного населения не уступал многим земским губерниям. Главной причиной отказа в проведении земской реформы на Архангельском Севере стало отсутствие дворянства: власть не доверяла крестьянам, численно здесь преобладавшим. Вместе с тем уже с 1860-х годов начинается борьба за введение в Архангельской губернии земств, в которой участвовали как чиновники, так и местная интеллигенция. Эту борьбу, в отличие от традиционных подходов, следует рассматривать как составную часть общего земского движения.

Именно отсутствие земского «образца» можно расценивать как одну из причин того, что в Архангельской губернии в 1905 - 1907 годах Советы так и не появились.

Обе формы самоуправления в Архангельской губернии привела к жизни революция 1917 года. На первом этапе сосуществования земств и Советов (март - октябрь 1917 г.) между ними обнаружился компромисс, который вызывался, с одной стороны, их «родственностью» (как первые, так и вторые появились в Архангельской губернии «снизу») и слабой организованностью (они еще не стали системами), а с другой стороны, аморфностью самих общественных настроений.

Второй этап сосуществования земств и Советов (октябрь 1917 - март 1918 гг.) происходил в обстановке все более назревавшего раскола в обществе. С одной стороны, еще летом 1917 г. Временное правительство начало осуществление одну из самых кардинальных своих реформ - земскую, официально вводившую земские учреждения в том числе и в Архангельской губернии. Ее осуществление не прервалось и после свержения правительства в октябре 1917 г. Результатами реформы стало образование в губернии к декабрю 1917 г. земской системы самоуправления.

С другой стороны, приход к власти в Петрограде сторонников советской формы самоуправления большевиков создавал предпосылки для организации системы Советов. Другим немаловажным фактором ее появления стал процесс «полевения» масс, происходивший на фоне углубляющегося политического кризиса. Усиление леворадикальных сил в Советах Архангельской губернии также привело в феврале 1918 г. к образованию в ее рамках советской системы управления.

Одновременно выявилась и невозможность сосуществования земской и советской систем. Нарастание напряженности в отношениях между земствами и Советами началось уже после Октября, в процессе складывания обеих систем, что стало отражением борьбы за власть. Многие земства продемонстрировали явную антипатию к большевикам, тогда как Советы либо сразу, либо со временем проявили к ним свою лояльность. Между первыми и вторыми тогда же пролегла и социальная граница: беднейшие слои общества притягивались к более «дешевым» Советам.

Организация советской системы в губернии привела к разрушению земской. В марте 1918 года Архангельский губисполком разогнал Губернское земское собрание и арестовал губернскую земскую управу. Почти параллельно, в течение февраля-апреля, произошел роспуск и уездных земских учреждений.

Правда, утверждение советской системы в качестве «единой и всеобщей» не было продолжительным. Советам Архангельской губернии было действительно не под силу справиться с последствиями национального кризиса, равно как и предотвратить высадку на Севере частей Антанты, поддержавшей антибольшевистские силы. Это и привело к расколу губернии на две части: на ее севере противники большевиков возобновили земское самоуправление, тогда как сами большевики со временем утвердились на юге губернии, где и сохранили Советы. Своеобразное сосуществование земств и Советов, разделенных военным фронтом, происходило в рамках третьего этапа (август 1918 - февраль 1920 гг.).

Военное противостояние выявило преимущества советской системы самоуправления перед земской в условиях чрезвычайных обстоятельств. Классовые Советы оказалось легче подчинить влиянию власти и заставить работать «на победу», чем всесословные земства. Отчасти это и позволило большевикам одержать победу. Однако в плане решения проблем мирного населения и та, и другая система самоуправления были в условиях Гражданской войны малоэффективными.

Основываясь на конкретно-историческом материале, можно утверждать, что земства и Советы, несмотря на конструктивную и функциональную похожесть, знаменовали собой две различные альтернативы развития революции, соответственно - умеренную и радикальную. Победа последней была обусловлена в первую очередь отсутствием глубоких либерально-демократических традиций в российском обществе, неспособностью либеральных сил справиться с общенациональным кризисом. В результате большевики утвердили менее демократичную форму самоуправления, определявшую развитие общества на геополитическом пространстве СССР в течение семи десятилетий.

Чрезмерное государственное вмешательство в сферу местного самоуправления оборачивается утратой обществом своих свобод, которые только и могут обеспечить эффективность работы общественных структур. С другой стороны, государство, которое не учитывает общественные интересы, также рано или поздно теряет свою устойчивость. Подтверждением тому является трагическая судьба как Северной области, так и самого Советского государства, Поэтому важно находить такие формы и средства взаимодействия общества и государства, которые позволяли бы последнему в любых условиях учитывать общественные интересы.

Отсюда:
http://www.dissercat.com/content/zemstva-i-sovety-arkhangelskoi-gubernii-v-1917-1920-gg
genveles

Е. Арбат: Шенкурская роспись

В книге В. Василенко «Русская резьба и роспись по дереву» приводятся изображения прялок с росписью, которую автор называет шенкурской. Творческая характеристика различных типов этой росписи, сделанная самим автором книги, а также поездки и отчеты работников Загорского музея-заповедника и Исторического музея в Москве установили несколько центров, северодвинской росписи: Пермогорье, Верхняя Уфтюга, Нижняя Тойма и другие. Шенкурской роспись называлась, следовательно, весьма условно, только на том основании, что до революции все эти места входили в обширный Шенкурский уезд Архангельской губернии.

Про непосредственно шенкурские прялки сведения оказались столь же скупые, как и про сам городок, и какие-то странные.
Я знал, что в тех местах существуют резные прялки.
В запасниках Архангельского областного краеведческого музея увидел я прялку совершенно необычную. Довольно старая для такого рода бытовых предметов, относящаяся, наверное, к XVIII веку, она вызывала и бесспорный интерес и очень противоречивые соображения. Геометрическая резьба вписанного в круг рисунка свидетельствовала о старых русских изобразительных традициях, но свобода обращения с отдельными элементами, переход от ясного графического характера рисунка к полунамекам, свободные смещения и контрасты в композиции — все невольно заставляло думать о современных декоративных поисках. Мысль о произвольности расположения кругов сменялась удивлением перед тем, как мастер-резчик сумел уравновесить части резного украшения. В этом отношении шенкурская прялка являлась блистательным и ярким доказательством того принципа русского декоративного искусства, о котором говорил известный историк Забелин: для нас характерна не симметрия, а равновесие масс.
Я пытался выяснить в Архангельске происхождение прялки,— ведь понятие «шенкурская» могло, как и в книге В. Василенко, относиться к любому месту довольно обширного когда-то Шенкурского уезда.
— Нет, — сказали мне в музее. — Эта прялка, судя по всему, из Литвинова, деревни, находящейся напротив Шенкурска, на другом берегу Ваги.
И в том же музее шенкурскими назвали мне четыре крашеные красные прялки с тремя условными розами, ничуть не похожие на приглянувшуюся мне резную.
И уж совсем удивителен рассказ одного моего знакомого, который уверял, что собственными глазами видел в Шенкурске икону старинного письма, на которой божья матерь изображена не по одной из канонических «прописей», а вольно, с прялкой в руках. Мыслимое ли это дело: богородица — пряха! Другого такого случая я в древнерусском искусстве не знаю. Видимо, все-таки близлежащие к Шенкурску места имели (а может быть, и имеют) свою стойкую традицию расписывания прялок.
Вот потому-то меня и тянуло в Шенкурск. А уж найду я там что-либо — это дело случая.
Со скудными сведениями и с фотографией необычной прялки, снятой мною в Архангельске, я и отправился в маленький северный городок.
По железной дороге доехал до станции Вельск, а затем мне предстояло сделать сто шестьдесят километров автомобилем по «московскому тракту», тому самому, по которому некогда шел с обозом Ломоносов.
В деревне Чернышеве, в старинном двухэтажном, расписном, как терем, доме Дьячковых увидел я первую красивую прялку. Фон — праздничный, ярко-красный, который так любили в XV и XVI веках новгородские изографы, изображавшие на иконах палаты, и который столь близок северным мастерам-»красильщикам», отделывавшим внутренность горниц — перегородки, подпечья, шкафы.
На красном фоне прялки — три цветка, расположенные один над другим, и травы с листьями в традиционном русском переплетении.

Роспись не походила ни на пермогорские прялки — желтые с птицами Сирин и узорами, напоминающими северную финифть; ни на тоемские и борецкие с золотыми, красными и зелеными конями и свадебными выездами; уфтюгские с широкими узорными листьями на одном стебле; мезенские с конями, оленями и геометрическими узорами; костромские, ярославские и тотемские — чаще всего резные, а если уж крашеные, так с пышным букетом цветов. Напоминали прялки только те четыре доски, что хранились в Архангельском областном музее, но казались много богаче.
Может быть, я набрёл на какое-то неизвестное доселе гнездо народных художников?
По приезде в Шенкурск решил это выяснить.
... Тихий зеленый городок с деревянными домиками и дощатыми тротуарами. Вся промышленность — леспромхоз и промкобинат. С трех сторон густой сосновый бор. На взгорье — «чудском городище» — скамейки, по вечерам заполняемые любителями северной красоты, а внизу синяя пристань и деревянный причал перевоза с буксиром-толкачом и баржой, которую по старой памяти именуют «завозней».
Еще сохранились у нас на Севере такие города, некогда процветавшие, потому что лежали на воинских или торговых путях, а теперь потерявшие былое значение и выполняющие в лучшем случае роль районных центров.
С чего-то надо начинать. Для начала один из шенкурцев посоветовал мне маршрут: к «Макарью», к развалинам бывшего монастыря. Существовала туда пешеходная тропа, а в редакции районной газеты поведали сенсационную историю о том, что группа школьников только что совершила поход и обнаружила обвал в подземелье.
— А там что-то хранится.
Невольно вспомнили про новгородских ушкуйников, про рассказы о кладах. Вокруг небольшие деревеньки. Вот там и искать старину. Подумали-погадали мы, еще раз порасспросили знающих людей и непреложно установили, что после дождей к Макарью никакая машина не проедет, а пешком идти далековато. Впрочем, нашли один выход: связисты на случай линейных аварий снабжены гусеничным вездеходом, а уж если добираться к подземелью, то вернее всего на нем.
Вот мы с попутчиком-шенкурцем и отправились райкомовской автомашиной к связистам. К нашему счастью, начальника на месте не оказалось — уехал в отпуск на родину за пятьдесят километров, а без него никто не властен снарядить аварийный вездеход. Я говорю «к счастью», ибо через три дня выяснилось, что история с подземельем непомерно раздута: просто провалился пол разрушенной монастырской церкви и в подполье обнаружены осколки церковных рам — вот и всё.
А второе «к счастью» состояло в том, что, постояв у развилки дорог, наш шофер сказал:
— Может быть, поедем на Речку?
Сначала мы решили, что он имеет в виду отдых на обыкновенной речке. Потом оказалось, что Речка — это группа деревень, километрах в тридцати от районного центра, почти отрезанная болотами.
— А проедем?
— Попробуем, — оптимистически улыбнулся шофер Василий Егорович. — Если сядем, так трактор нас вытянет, он работает возле самого гиблого места.
Надо отдать справедливость, райкомовский шофер всегда располагал очень точными, а главное, нужными сведениями.
Мы единогласно решили:
— Рискнем!
Рискнули и не раскаялись. Потому что именно там удалось обнаружить конец ниточки, которую я стал распутывать.
Василий Петрович Табанин, бригадир колхоза «Вперед к коммунизму», хорошо знает:
— В Речке жил Табанин Иван Андреевич — и плотник и столяр. Избы ставил. Отец его, Андрей, к прялкам не прикасался, а Иван-то на Едьму съездил, с тех пор и стал делать прялки и красить их. Поначалу не получалось, а потом ничего, овладел. В Едьме мастера Паромовы жили.
И верно: обычай шенкурских мастеров — всегда ставить год изготовления прялки — помог установить, что в 1913 году цветы написаны неумело и аляповато — видно, мастер еще только пробовал силы, учился, — а в 1922 году уже ловко и мастеровито.
Восьмидесятилетний Егор Васильевич Бубновский подтвердил:
— Как съездил Иван в Едьму, понасмотрелся там, так сам наладил станок, ножки точил, лопасти вырубал да выстругивал, и красил сам. В последние годы много на заказ мастерил, на рынок. А умер в 1929 году, когда ему и шести десятков не дошло.
Но пряхи качали головой:
— Чего это вы про Едьму плетете? Из Шеговар привозили, там базары попышней других — верно, неподалеку и жили главные мастера.
Итак Шеговары или Едьма?
Видно, придется побывать и там и там.

Провожатым по Шеговарам, одному из самых больших в районе сел, стал учитель русского языка и литературы Иван Александрович Смирнов. Сначала он сел со мною рядышком и долго прикидывал, называя местных старожилов, у которых могли оказаться интересные прялки. Потом весь день мы ходили из дома в дом, будто славили на святки, просили бывших прях доставать заброшенные прясницы с чердаков или сразу же выслушивали сетования:
— Где же ты раньше-то был, милый? Сожгли, на лучину ишшепали. На что они теперь, когда не прядем?!

Те прясницы, которые всё же удавалось обнаружить, обтертые мокрой тряпицей, очень мало походили на алых красавиц, увиденных в Чернышеве или хранящихся в Архангельском музее.
Единственное сходство, что и здесь обычно подымались один над другим три цветка. А фон — мрачный, коричневый, порой даже черный. Не радовало и то, что узоры мастер наводил не свободным движением кисти и руки, а слишком уж точно и аккуратно вычерчивал с помощью циркуля.
Без особого труда удалось установить, что автором этой росписи являлся Алексей Федорович Земских, житель деревни Большая Першта, расположенной неподалеку от Шеговар, на другом берегу Ваги. Он плотничал, делал рамы и двери, дожил без малого до восьмидесяти лет. Вместе с сыном Николаем вытесывал, вырезал и красил прялки, но не для продажи на ярмарках и базарах, а только «для своих». Сын умер помоложе: здоровье подорвал на гражданской войне, когда его ранили.
Вдруг учитель, который шел, раздумывая вслух, куда бы нам теперь еще отправиться, замер на месте и почти закричал:
— Что же это я? Нам бы прежде всего на Выставку надо. Другими словами, в Дарнинскую. К Ившиным.
Мы шагали долго, чуть ли не в самый край Шеговар, села, состоящего из многих деревень, и наконец оказались возле большого старинного дома с резными подзорами.
Место оказалось золотой жилой.
Семья Ившиных большая, и, хотя часть живет в других городах, о них, отсутствующих, говорят часто и так подробно и нежно, будто отлучились они ненадолго и скоро вернутся на Выставку.
Хозяйка, Валентина Александровна, жена Николая Яковлевича Ившина, женщина уже за шестьдесят, стала вытаскивать из углов и закоулков, с чердака, из чуланов и амбарушек разные прялки. И про каждую-то она помнила всё — и когда куплена и где, и у кого, и за сколько. Нашлась прялка на золотом фоне и с традиционной картинкой: «Везёт молодец девицу на златогривых лошадях». Это нездешняя, это — Северная Двина, Нижняя Тойма. (Борецкая роспись - прим. genveles) Тёмно-коричневые сухо расчерченные прялки, как я уже знал, работал мастер Земских с Речки. Но вот и прялки с тремя розами на красном фоне. Интересно, что о них скажут женщины? И Валентина Александровна и ее свекровь Екатерина Степановна в один голос заявили: Едьма. Тут уж не засомневаешься: Шеговары-то рядом — если бы на местном базаре купили, памятливые хозяйки сразу о том бы сказали.
Разгадка тайны, казавшейся близкой, опять отодвинулась в сторону Едьмы.
Но огорчения это не принесло.

Екатерина Степановна поведала про старину:
— Как в ту пору жили? Всю неделю палили лучину, а на воскресенье берегли самодельную сальную свечу. Тогда же по случаю праздника и чай пили. На всю деревню два самовара, один из них у нас. Скатерть домотканая с синим опять же самодельным узором. А иные мужики и хуже нас жили: как говорится, «на ложке воды не было напиться».
Я спросил Ившиных:
— Про самодельные узоры помянули. Это как же понимать: вышивка или набойка?
— Набойка.
Валентина Александровна поднялась, совсем по-детски подмигнула, пообещала:
— Достану, где-то у меня лежит.
Из старинного великоустюжского сундука, украшенного «морозной жестью», под перезвон замка достала тяжелую стиранную-перестиранную скатерть. По темно-синему, цвета индиго фону плотно шли белые узоры и широкая кайма, как у вышитой скатерти.
— Кто же это так ладно украшал?
— Матушка свекрови Екатерина Степановна Стрелкова мне говорила, что и скатерть и вот этот кусок тканины — из ее приданого. А ей мать передавала, что бабушка мастерила. Да приговаривала: «У меня пять дочерей, всем нарядов накупить добра не станет. На покупное-то я и не задорюсь, сама наготовлю».
Мы вместе стали подсчитывать, и оказалось, что бабушка Стрелкова делала набойку в сороковых годах прошлого века. Подумать только — во времена Лермонтова, Белинского!
А вот как звали бабушку, запамятовали все.
— Ничего, — утешила меня старая Ившина.— Вы где ночевать собираетесь? В Логиновской? Там древние старухи живы — скажут.
Хоть и засветло — северные ночи, как негаснущий день, — но уже близко к полуночи добрались мы наконец до ночлега.
У хозяйки, смешливой старухи, не желавшей сдерживать улыбку при виде мужчин с прялками, я спросил о Стрелковой. Хозяйка знала, о ком речь, но ничего вспомнить не могла, и вызвалась сходить к соседке, которая, по ее словам, наверняка знает. Я предложил было сопровождать ее, но хозяйка отмахнулась:
— Она чужих не любит. Вернулась скоро с приглашением:
— Лиза зовет вас зайти. — И прибавила для соблазна: — У нее старины много. Посылает же судьба такие неожиданные встречи!
У Елизаветы Григорьевны Лозинской изба просторная, с большой светлой горницей, тихая, обжитая, уютная. И сама она — женщина средних лет, спокойная, неторопливая и тоже какая-то уютная, говорящая вполголоса, спокойно, доброжелательно, округлыми, легко рождающимися фразами и охотно дарящая ласковые слова.
Ответила сразу же, что бабушку Стрелкову, ту, что хорошо умела печатать набойку, звали Матреной Семеновной, и деликатно спросила:
— Стариной интересуетесь?
И так же неторопливо, как и говорила, стала таскать с чердака и из клети, вынимать из сундуков и раскладывать расписные прялки. Показала на ту, что с пометкой «1891», и сказала.
— Мамина.
Подала вслед за ней другую, похожую, но поновее, с цифрой «1905», и сообщила:
— Моя.
Свела брови, задумалась, вспомнила, добавила:
— А ведь и бабушкина где-то хранилась. Кореннушка. В середке-то круг, вроде солнца с лучами, а внизу прорезные круги с крестами. Ах, дай бог памяти, где же она?
Так всё и вспоминала, а пока выносила литые кресты, местные резные деревянные ложки с росписью, рассказывала, что мастерили их неподалеку.
Вынула охапку старых сарафанов, встряхнула их и заговорила, будто запричитала, — не для других, для себя:
— Люди просят: у тебя старье — дай. А я им: зачем? Носить? Нет, на пол под ноги постлать. Так разве я дам топтать? Не дам! В клуб для самодеятельности подарила бы от души и в музей отдала бы, да там, вишь, не нужны. А топтать жалко: красота, хоть и старая...
Глянула исподлобья, скрывая смущение:
— Мы сидели с сестрой Тасей, про писателей рассуждали. Карточки перебирали. Я ведь читаю много, доктора даже говорят лишне много. Перестать бы надо, а не могу.
От соседки я услышал трагическую историю Елизаветы Григорьевны. Я знаю, она не посетует, если я расскажу.
Долго служила Лозинская на почте, принимала и отправляла письма и посылки. После смерти мужа воспитывала двух дочерей. Но однажды добиралась домой на грузовике, стояла на подножке. А навстречу телега с колхозным молоком. Лошадь испугалась, понесла, шофер взял в сторону, не рассчитал, промчался близко к амбару, и там железный крюк зацепил Елизавету Григорьевну, и она, вырванная с машины, повисла с пропоротым легким. В больнице ее спасли, но пришлось перейти на инвалидность. Подрабатывала, плела шляпы из стружки. И потихоньку, для себя, никому не показывая, пробовала писать стихи.

Уже к концу долгого ночного или, вернее, даже рассветного нашего разговора призналась, что, бредет ли лесом, рожью ли, сидит ли возле избы, все идут на ум стихи. А может, это вовсе и не стихи, ведь никаких правил она не знает. Просто, когда на душе спокойно, сами собой приходят слова, складываются строки. А вернешься домой — и либо забудешь все, либо запишешь, а получится совсем не то.
Одно стихотворение поразило меня. Просто и искренне в нем рассказывалось о том, как сидела женщина дома и вдруг слышит: «Тут-тук-тук!» Говорит: «Войдите!» Никто не входит, а стук повторяется. Женщина опять говорит: «Войдите!» Ей кажется, что придет кто-то хороший и будет светло и радостно. Но снова никто не входит. Заглянула в окно, а там дятел пристроился к раме и стучит, ловит жуков. И ей стало грустно, что никто не пришел.
Чувствовалось столь горькое одиночество и тоска человека, оторванного от привычной работы, что я так и не смог забыть стихи и все думал, что действительно — истинную поэзию отличают не аккуратные рифмы, а искреннее чувство.
Уже лимонно-желтый восход золотил северное небо, когда я и секретарь райкома с прялками под мышкой вернулись в избу, где устроились на ночевку. Долго еще я разглядывал эту северную красоту. Розы отличались от тех, что я знал: казались пышнее, наряднее, а на той, что помечена 1905 годом, характер лепестков и листьев очень напоминал старинный русский цветочный орнамент.
Думал я и о том, какие хорошие, интересные, любящие красоту люди живут на русском Севере. Наверное, встретишь таких же людей и в других местах, но ведь я-то пишу сейчас о Вологодчине и Архангельщине…

Не буду подробно рассказывать, как вместе с работниками райкома ездил и ходил я из села в село и из деревни в деревню, едва услышав, что где-то можно найти интересную прялку. Многое начиналось с пустых скитаний, рожденных досужей болтовней. Но под конец оказывалось, что польза все-таки есть.
Вот, к примеру, дали мне в одном колхозе «козлика» и сказали, что шофер быстро домчит меня до деревни, где и по сию пору стоят старорубленые избы. Но шофер захватил с собой поллитровку «зелья» и скоро оказался в таком состоянии, что вместо Нижнего Золотилова завез меня в Верхнее Золотилово — маленькую деревушку совсем на отшибе — и сам погрузился в крепчайший сон. А я стал бродить по избам и неожиданно нашел детскую прялку с невиданной росписью — не только розами, но и большими, свободно написанными, завитыми листьями, невольно заставившими вспомнить пышность петровского барокко. Я увёз эту игрушку как драгоценность и во многих деревнях расспрашивал, кто мог такое сотворить. Но тщетно: никто этого не знал.
Два часа под секущим дождем плыл я на моторке по реке Ваге. Потоки низвергавшейся с неба воды стучали по туго натянутому тенту, заливали передние стекла, моторист высовывал голову из-под тента, вставал, чтобы лучше рассмотреть плес и вовремя обогнуть плывущие бревна. Наконец мы добрались до деревни, носящей два имени — оба достаточно характерные — Наум-Болото и Глухая Коскора. Наверное, это действительно глухомань, потому что на песчаной косе много диких гусей и журавлей. И опять загадка: кроме уже знакомых прялок с тремя розами на красном фоне («их делали в Едьме»), одна большая с розами и листьями «барокко». Про неё рассуждения такие: купили в Шенкурске. Стало быть, искать надо по крайней мере двух мастеров в двух разных местах.
Пора, давно пора ехать в Едьму!

Возле Верхней Едьмы на горке сиротливо стоит заброшенная, свободная даже от кодхозного зерна, которое здесь иногда хранят, церквушка, вернее, часовенка. Она поменьше той, что изображена Левитаном, но того же печального облика, с одним куполком и с дранковой крутоскатной крышей, посеревшей под суровыми, северными ветрами.
Дорога круто падает вниз, но надо проехать совсем немного, и колеи уже опять лезут на угорье, да так круто, что, видно, бедовавшие здесь когда-то в дождь шоферы набросали сосновых лап. Хвойные ветки помогают машине взобраться прямо на главную улицу Нижней Едьмы (Войново). Было время —стояло здесь около сорока домов, а теперь едва десяток наберется — большинство нижнеедомцев разбрелось по городам. Зато уж те, что остались, крепки в своей любви к здешним местам. И среди них — родичи Паромовых, тех самых мастеров, о которых я столько слышал и ради которых приехал сюда.

Говорят, но это даже самые древние старики еле-еле помнят, что некогда ходили Паромовы под Ярославль, нанимались в пастухи. Один из них научился у ярославцев плотничать и принес это мастерство в Едьму.
Алёкса Паромов — ему бы сейчас набежало поболе ста лет [Он умер в 1932 г. 74 лет от роду] — довольно ловко вырубал прялки-»кореннушки» — полотно из ствола, а подгузник из большого корня. Зимой красиво раскрашивал их по темному и алому фону. Зимой же токарил: вытачивал ножки к столам, сбивал кровати и диваны с резными спинками, делал игрушки — деревянные яйца и дудочки. Летом он ловил рыбу, благо до Ваги нет и версты, плел сети, делал морды. На пашне у него рожь, овес да лен, уход за которым, уборка и переработка стоили женщинам немалого труда. Молчаливый, суровый я упорный в любом деле, он внушал деревенским дикий страх, потому что во хмелю сильно буйствовал: тогда уж лучше никто не попадайся ему на глаза. Достаточно крикнуть: «Александр Иванович идет!», как все на улице врассыпную. А Алекса Паромов без шапки, со всклокоченной бородой, тяжело и молча ступал по улице, пока не падал в тяжелом хмельном забытьи.
Вырастил он трех сыновей — Ивана, Андрея да Архипа, но даже и тогда, когда в избе появились снохи, большая семья жила едино. Впрочем, старшего, Ивана, быстро скрутила чахотка; Архипко — так его все звали — буйством пошел в отца, часто дрался, однажды его принесли из кулачной схватки сильно помятым и он тоже умер; Андрей участвовал в гражданской войне и домой вернулся раненый. Переняв от отца мастерство, он хорошо делал прялки и игрушки.
Немного раньше, чем Александр Иванович Паромов,— в 1931 году — умер его старший брат Андрей. Сам он только столярил, а дети все — прялочники. Сын Михаил (1870—1945) жил с дядей и хорошо мастерил деревянные игрушки.

Вспоминая детство, рассказывала мне его дочь, Анна Михайловна:
— Тата петушков да кареток нарежет, яиц наточит, а мы всей семьей —пять девок, двое парней да бабушка — их раскрашиваем: каретки суриком, а яйца в разные колера. Тогда мы сами и краски терли. Подолгу работали. Сидишь и думаешь: господи, да скоро ли кончать-то? А тата знаку не подает. А как он отойдет, Маня — она поменьше — примется озоровать: подставит лоб ребятам, а те и рады — намалюют невесть что. Тата вернется, увидит — и всем дёру. В строгости держал. Перед ярмарками в два часа ночи вставал. Чуть свет и мы на ногах — глядим, он уже много сделал.
Мне удалось разыскать портрет Михаила Андреевича Паромова. Облик у человека деревенский: волосы заботливо расчесаны, пышная, хотя и недлинная борода, живой и умный взгляд на правильном, красивом и приятном лице. Сразу поверишь, что человек этот, может быть, и строг, но справедлив, заботлив и если учит, то делу.
Каждый вторник в Шенкурске — торговый день. Из Паромовых ездили туда и Александр (Алёкса) Паромов и его племянник Михаил, причем товар и ладили и продавали отдельно.
Дочь Михаила Андреевича — Анна Михайловна Трофимова — сняла с голбца две прялки и протянула мне:
— Вот, отцова работа.
По желтому фону мастер написал три розы — средняя попышнее, а верхняя и нижняя поскромнее, вроде как бы и не роза, а яблоко с насечками. В стороны, как я видел и на других шенкурских прялках, шли листки и усики. Дата: «1918 год». Другая прялка, также с тремя серебряными розами и усатыми листьями, имела красный фон. После смерти Михаила Андреевича Паромова — а умер он в конце войны, в 1945 году,— мастерство прялочников в деревне явно пошло на спад.

Сын Николай (род. 1912) любил раскрашивать прялки и делал это старательно, стремясь дать роспись незатейливее. Но он погиб под Ленинградом за год до кончины отца.
Красил прялки и второй сын Александр, но он уехал из родной деревни.
Рассказывали, что сват Александра Ивановича — Николай Яковлевич Паромов, живший в деревне Райболе, расписывал прялки вместе с Петром Едемским, но и они скоро перестали делать это.
Так постепенно, от человека к человеку, от разговора к разговору, накапливались сведения о семье Паромовых, которые работали долго и расписали много прялок в неповторимо шенкурской манере: три розы, одна над другой.

Но откуда все-таки взялся этот рисунок? Время производства каждой шенкурской прялки легко определить потому, что на ножке всегда стоит дата. Но почему нигде я не видел прялки, созданной до 1898 года? Делали ли раньше прялки возле Шенкурска? И если делали, то какая на них роспись? Ответы на все эти вопросы еще предстояло искать.
В Едьме же, в одном из домов мне как-то сказали:
— А вот есть кореннушка, так всем прялкам прялка.
— Чем же она так хороша? — полюбопытствовал я.
— Старая очень,— ответила женщина и добавила: — Я еще босоногой девчонкой бегала, а ее видела. Говорили: бабкина. А мне за семьдесят.
Действительно, получалась что-то уж очень старая прялка. А как же, однако, ее разыскивать?
Местонахождение чудо-прялки мне объяснили довольно своеобразно:
— Ты по селу-то поди. Да спроси Серегу-хозяйственника — хоть у ребенка, хоть у кого, его все знают. Сруб увидишь — Серега там у сруба и работает. Так евонной матери и прялка.
Я сделал именно так, как мне сказали: спрашивал Серегу-хозяйственника, нашел сруб, познакомился с матерью Сереги.
— Кореннушка? Есть.
И вытащила запыленную прялку.
Что прялка по возрасту превосходила все, виденные мною раньше в Шенкурске, это не вызывало сомнений. Что прялке лет восемь-десят-девяносто, а то и больше, — тоже казалось бесспорным. Но не это поразило меня. Цвет темного голубиного крыла являлся основным. Бордюры вводили красный тон. Так же как и на других шенкурских прялках, основой композиции являлись три розы. Но какие они здесь?! Бело-розовые. А главное: это не просто три розы, а три розы, растущие из вазона, то есть куст роз, декоративно раскинутый на всей плоскости прялки. И стоило мне приглядеться к росписи, ее характеру, ее настроению, как я вспомнил, откуда этот мотив. В Историческом музее в Москве я видел резьбу по дереву на досках, и там точно та же композиция: три розы — одна над другой, — растущие из вазона.
Так вот, значит, как родились три шенкурские розы. Они перешли из традиционной древнерусской северной резьбы. Об этом говорит и графический, «деревянный» характер шенкурских роз. Преемственность декоративного мотива показалась и интересной и знаменательной. Значит, не прерывалась старинная линия развития декоративного искусства, изменилась только техника украшения — применяться стала не резьба, а роспись и более современный материал. И исчез вазон — это явно при упрощении рисунка, когда стали прялки делать не для себя, а на продажу.

Я не мог и предположить, что подтверждение находки, сделанной в семье Сереги-хозяйственника, придет с совершенно неожиданной стороны.
Года через два после поездки по Шенкурскому району я рылся в фондах Вологодского краеведческого музея и просматривал старые книги с записями о прялках. Одна запись заинтересовала меня:
«Прялка деревянная, старинная, темно-зеленой окраски, с написанным красками портретом молодой девицы».
Доводилось мне видеть прялки с зеркальцем на внутренней стороне, в которое смотрелась пряха, но, чтобы красавицу изобразил художник, этого я еще не видывал.
Разыскали необычную прялку. Портретик девицы оказался маленьким и от времени полустертым. Но роспись лицевой стороны поразила: изображался вазон и из него подымались одна над другой три розы. Ну ни дать ни взять — шенкурская роспись. А написано в книге: «Куплена 18 ноября 1926 года от гр-на Шишова в Кирилловском уезде б. Новгородской губернии».
Погоревал я, что некого расспросить о прялке, купленной сорок лет назад, как вдруг — вот удача! — нежданно-негаданно встречаю бывшего директора Вологодского музея, без малого восьмидесятилетнего Философа Павловича Куропатникова. Расспрашиваю о необычной зеленой прялке с тремя розами — он ее хорошо помнит. Задаю вопрос прямо: могла она в Кириллов попасть из Шенкурска?
Говорит Куропатников:
— Купил я ее у Шишова, а это человек не оседлый и немного не в себе. Мог он ее и сам из Шенкурска привезти, а мог и просто в чужом доме взять, у тех, кто из Шенкурска приехал. Шенкурск-то не дальний край — в соседней губернии соседний уезд.
Разгадка последней из тайн пришла совершенно неожиданно.
Позвонил мне директор местного леспромхоза Добрынин Анатолий Федорович:
— Вот, говорят, вы стариной интересуетесь. Надо бы вам поговорить с одним занятным старичком. Это Федор Иванович Раков. Райкомовский шофер скажет его адрес, они ведь из одной деревни.
Через шофера Василия Егоровича условились мы встретиться на следующее утро, но не прошло и часа, как он привел Ракова ко мне.
— Не захотел ждать. Сам, говорит, пойду. — И шофер хохотнул, как всегда, тоненьким голоском: — Не терпится.
Маленький старичок осторожно уселся на скамью. Забавный, в кургузом пиджачке, широченных галифищах и командирских сапогах. Рыжеватые кудрявые волосы, чуть тронутые сединой, и красно-рыжие усы, лихо закрученные вверх, по-вильгельмовски, никак не соответствовали почтенному семидесятилетнему возрасту. Глухота давно поразила Ракова, но взамен появилась неудержимая страсть к писанию.
Недостатки своего образования Федор Иванович объяснял так:
— Четырехклассную церковно-приходскую-то я бы окончил, да учитель у нас помер, вот один год ученья и запал. Я зачал сочинять и достал руководство Маяковского «Как делать стихи». Но там требуются знаки препинания и тому подобное, а у меня грамота, верно, низка...
Писал стихи он, не столько руководствуясь советами Маяковского, сколько вспоминая былины и заговоры.
— Вот, — сказал старик, вытянув из груды тетрадок узенькую и тонкую, — прочти «Пашню поляны».
Стихотворение начиналось так:

Поляна лежала за озером Керым
На острове звать Березове.
Ехатъ-то надо на плотике
Да со веслами до километра,
А гребцов-удальцов только два —
Отец да я...

Дальше рассказывалось, как пахали сохой, а лошадь, на которую сел маленький Федя, утянула его в реку и едва не утопила.
На одной тетрадке надпись: «Копии по части озёр». Старик пояснил:
— Я ведь все тридцать озер окрест знаю, много исследовал в смысле охоты и рыбной ловли.
Отдельная тетрадка посвящена теме: «Нерест (жира) разных рыб в весенний период и улов по годам (щука, язь, окунь, карась, лещ, сорога, плотва)». Двенадцать лет он собирал сведения о нересте и улове и все обстоятельно записывал.
ротянул еще одну тетрадку, за ней другую и сказал:
— Табель погоды. Веду с 1951 года. Хочу сгруппировать и сравнить температуру, направление ветра, ну и некоторые примечания. А это записи о своей работе.
Во второй толстой переплетенной тетрадке оказалось немало занятного. Простодушно перемежая важное и второстепенное, повинуясь своей страсти писать обо всем, Раков заносил для памяти всевозможные события:
«В 1909 году сего дня 1 ноября продал 25 штук белок, за коих получено 3 рубля. И рябщики ценою за пару штук 45 и 40 коп., а голностари [Горностаи] чисто белые 1 руб. штука».
«Работаю в день по 1 р. 17 к. с Иваном Селивановым по малярскому делу».
«Брано в деревню денег на подштанники 5 рублей, на починку сапог 1 р. 30 к.».
«Вступил в брак в первый законной Федор Иванов Раков с Александрой Михайловной Селивановой».
Я не скучал, перебирая тетради, читая записи и беседуя с этим интересным и одаренным человеком, которому нужда и жестокие условия прежней деревенской жизни так и не позволили выполнить множество задумок. Остался он чудаком, а ведь, наверное, мог многое сделать, получи вовремя образование.
— Федор Иванович, а вы прясницы делали?
— Как не делал? Делал. Больше году этим занимался.
— А у вас не сохранилось хоть одной прялки вашей работы?
— Где-то валяется. Интересно взглянуть? Так я принесу, тут недалеко.
Он, не торопясь, встал, расправил широченные мешки голифищ и деревянной походкой подагрика ушел. А через полчаса вернулся, неся — что бы вы думали? — прясницу с соблазнившими меня тремя золотыми цветками и узором из широких, свободно написанных блекло-зеленых листьев «барокко» — ну точь-в-точь как те две прялки, которые я нашел в разных углах района — в Золотилове и Глухой Коскоре.
— Ваша работа? — не веря в удачу, переспросил я.
— Моя, — тихо ответил Раков.
— Сами разрисовали?
— Сам.
И верно, сам. Вот и доказательство в тетрадочках. Вперемежку с записями: «Сделано себе 6 рам в переднюю избу», «Ивану Жилкину кровать лакова 3 р.», «10 сундуков для ярмонки выручено 5 р. 45 коп.» — нахожу: «Сделано 4 прясницы по 90 к.», а на других страницах учет расходов: «10 штук досок сосновых», «шкурки 4 листа», «олифы на 16 копеек», «Краски мумии 1 ф. — 6 к.».
Поясняет старик:
— Это — первый колер для прясниц — мумия. А если посветлее, то сурик. Бронзовый порошок еще употребляли золотистый и серебристый. Белила и черную. Покупали в сухом виде и растирали на столах.
Уточняю:
— А рисунок сами придумывали?
— Нет, — качает головой Раков. — У нас в деревне Келгозере, Федотовская тож, жил Кутышев Иван Васильевич, это рисунок его, а у меня от него картонка с прорезями — по ней я и делал.
Он порылся среди тетрадок и достал довольно затрепанную с надписью: «Занятия населения».
— Тут я отмечал, кто чем раньше занимался. Смотри: «смолокурением 8 хозяйств, из них 5 еще и рыбачили, охотой — 8, лукошки делали — 5, корзины плели — 3, сапожничали — 3, извозом промышляли — 2, бурлачили — 4, плотничали — 6». А вот, что ищу, — «столярничали — 3». Это значит так: Дмитрий Емельянов, но он прясниц не делал, только рамы, второй — это Кутышев, а третий — я. От Кутышева Ивана Васильевича я через два дома жил. Мастер он старый, делал прясницы года с 1901-го, а то и раньше. Я мальчонкой бегал, все смотрел, научиться хотелось.
Итак, обнаружен последний адрес, установлен последний из неизвестных ранее шенкурских мастеров.
В Москве, на Петровке, где в старинных Нарышкинских палатах расположилась выставка русского народного декоративного искусства, среди трех десятков расписных и резных прялок появилась одна красная с тремя розами, вытянувшимися снизу вверх. О ней не знали ничего, кроме того, что приобретена она в Шенкурске, Архангельской области.
А я увидел её и сразу вспомнил всё: и чудское городище, и Глухую Коскору, и Речку, где говорили про Паромовых, и родину этой семьи мастеров — Нижнюю Едьму с овеянной студеными ветрами часовенкой, и, наконец, ту прялку-красавицу с розами и вазоном, которая так счастливо досталась мне от матери Сереги-хозяйственника.
...Исчезло еще одно белое пятно в истории русского народного декоративного искусства.

Отсюда:

Три шенкурские розы
http://www.booksite.ru/fulltext/arbat/puty/6.htm
http://www.booksite.ru/fulltext/arbat/puty/7.htm
genveles

Нименьга - у архангельского золота долги

«Кладоискатели» остались должны

В отношении ЗАО «Онегазолото», владеющего лицензией на добычу ценных металлов на золотоносном участке Онежского района, введена процедура банкротства. Поводом для судебного разбирательства послужили многолетние долги предприятия перед ЗАО «Кратон», выполнявшим поисково-оценочные работы на месторождениях золота и платины.

Инициировал рассмотрение дела о несостоятельности в Арбитражном суде Архангельской области предприниматель, депутат Архангельской городской Думы некто Максим КОРЕЛЬСКИЙ. Согласно материалам дела, между ЗАО «Онегазолото» и ЗАО «Кратон» были заключены договоры на выполнение поисковых и оценочных работ на золото и металлы платиновой группы в пределах Нименьгской площади Архангельской области. Общая сумма заявленных требований - 3,6 млн рублей.
Судом введена процедура банкротства - наблюдение. Временным управляющим предприятия назначен некто Михаил ФЕДОРОВ.

Директор ЗАО «Онегазолото» некто Игорь РАКИТИН повода для волнения не видит. Он сообщил, что введение процедуры банкротства никак не отражается на работе предприятия.
Аналогичной позиции придерживаются и в областном министерстве природных ресурсов и лесопромышленного комплекса. По мнению заместителя министра, начальника управления природопользования некоего Андрея ЗУБОВА, введение процедуры банкротства – не уникальная ситуация для предприятий, реализующих такие масштабные проекты, и у ЗАО «Онегазолото» есть все шансы успешно продолжить свою работу.

«Реализация подобных проектов требует больших финансовых вложений на начальном этапе, а инвестор, как правило, приходит после проведения разведочных работ, когда уже можно более или менее точно просчитать прибыль, - пояснил Андрей Зубов. – Я уверен, что инвестор появится, и произойдет это в скором времени, тогда все финансовые проблемы ЗАО «Онегазолото» будут решены».
В Архангельской области месторождения золота и металлов платиновой группы обнаружены на так называемой Нименьгской площади. Это участок Онежского полуострова площадью 3050 кв. м, расположенный в 200 км от Архангельска.
По словам Андрея Зубова, месторождения достаточно перспективны. По предварительным оценкам, данным специалистами в начале проведения оценочных работ, объем добычи золота за период действия лицензии (25 лет) может составить более 100 тонн, платины – более 30 тонн. Сейчас эти цифры уточнятся. Но уже известно, что себестоимость производства 1 г металла не превышает $5. Валовая прибыль в целом по проекту оценивается в сумму до $198,6 млн.

ЗАО «Кратон» и его «дочка» ЗАО «Онегазолото» геологоразведочные работы ведут с 2001 года. Согласно первоначальной программе к непосредственной добыче металлов планировалось приступить в 2005-2007 годах. Однако проблемы с финансированием отодвигают сроки.
В настоящее время завершается первый этап геологоразведочных работ – выполнены поисковые и поисково-оценочные работы на коренных и россыпных проявлениях золота. По словам Андрея Зубова, специалистами пробурено 93 скважины. Общий объем финансирования составил порядка 63 млн рублей. Бурением занималась компания «АЛРОСА».
Второй этап - разведку и подготовку к эксплуатации первого месторождения в ЗАО «Онегазолото» намерены осуществить в 2012-2015 годы. По результатам выполненных работ будут подготовлены геологический отчет с подсчетом запасов золота и платиноидов и технико-экономическое обоснование освоения месторождений. Второй этап работ так же потребует солидных инвестиций.

Остается надеяться, что новый акционер компании, для которого проект, по оценкам специалистов, может принести неплохие дивиденды, появится в скором времени. По крайней мере, региону разработка золотых месторождений могла бы принести ощутимые плюсы - налоги, рабочие места, инвестиции.
genveles

"Гонка" дегтя, "сидка" смолы

Бегая легким способом по лесным сугробам на лыжах, северные русские успели изобрести и иные способы пользоваться лесными богатствами, о присутствии которых лесные инородцы еще до сих пор не подозревают. Если все эти способы первобытны и самым решительным образом ведут на полное истребление лесов, тем не менее ими занято такое множество рук и сыто столько желудков, что нельзя пройти мимо них, не сказавши ни слова. В этом отношении особенная услуга оказывается сосною -- самым господствующим деревом наших северных глухих лесов.
В начале весны, когда дерево начинает наполняться свежими соками, какой-нибудь шенкургский "ваган" сдирает кору до корня от того места, сколько позволит рост и достанет рука с топором. А так как крупные деревья повывелись, стало жаль остальных, то с мелких деревьев дерут кору с головы до пят, то есть с того места, где начинаются ветви, и до самых корней. Оставляется на створе ремень из коры только с северной стороны, от которой всегда ожидает тамошний человек всяких бед для себя. На этот раз север подсушит засоченное дерево -- и весь труд пропал, незачем было и промокать до последней нитки на мокрых весенних прогалинах. "Засочка" кончается, когда кончаются взятые из дома съестные припасы и стало ломить плечи и спину. Ваган кладет свое клеймо. И еще не родился в тех местах тот человек, который смел бы не уважить чужой заметки, дерзнул был очищать чужой путик с надавленными рябчиками и куропатками, даже прикоснуться к той веревке, на которой нанизываются беличьи шкурки, забытые или оставленные до благоприятного случая в лесной кушне. Оставят там лодку и при ней шест -- значит, чужая и нужная, проходи мимо. Подле одной такой лодки с сетями стояло весло, и незнающий человек захотел на него облокотиться -- все прочие бросились его удерживать и все уверяли с клятвою, что примешь за это и грех и болезнь -- стрелье в бок. В одной избушке все охотники перемерли от цинги, не успевши донести до дома довольно богатого мехового промысла и разных мелких вещей. Одиночки проходили мимо, грелись в избе -- не трогали из оставленного ни пушинки и решились прийти сюда целой артелью. Она пересчитала все счетом до мелочи, оглядела со всех сторон и все изъяны и все, до последней крохи и шерстинки, доставила наследникам. Но довольно, чтобы не заговориться на этом свойстве северных русских людей, мимо которого, однако же, и пройти невозможно, к тому же, стало оно теперь мало-помалу становиться редким.
Засоченные деревья должны стоять на корню 2, 3 и 4 года, то есть чем дольше, тем прибыльнее, потому что каждый год заливаются новой серой, которая спускается из-под коры вниз по осочке и тут засыхает. В таком готовом состоянии деревья отрубаются от ветвей и корней и свозятся на место, называемое майданом. Здесь просмолившиеся чурки раскалывают и расщепляют на поленья, называемые смольем, которые и складывают в костры. Между тем готова яма около четырех аршин глубиною, и на дне ее стоит деревянный плотный ларь или дщан вышиной в полтора аршина. На края его плотно настилаются толстые доски, а посередине их вырубается круглое отверстие, к которому набрасывают и утаптывают покато землю и застилают сырой еловой корой, чтобы предохранить смолу от утечки. Когда эта застилка получит форму беструбной воронки, среднее отверстие покрывают двумя или тремя нетолстыми чурочками, на которые кладут круглый камень. Коль скоро огонь при сгорании костра дойдет до его подошвы и сожжет чурочки, камень падает на отверстие, запирает его и, стало быть, не допускает огня в ларь. Костер смолы от 10 до 20 маховых сажен курится в земляной печке 5--7 дней. Простуженную в ларе смолу разливают в продолговатые бездонные бочки, самими же сделанные из той же сосны, но узаконенного начальством размера вместимости. Хотя в торговле у архангельского порта ямной смоле предпочитается печная, за то, что первая жиже, но она тем хороша, что доступна для сидки всякому желающему, всякому крайнему бедняку (особенно в артелях). Есть топор и лопата -- и довольно. Печная выкурка требует особенной печи, выгодной лишь там, где лес под руками, а ямы можно рыть на всяком месте, где удалось подсочить деревья.
"Гонка" дегтя, как и "сидка" смолы, обусловливается также весенним скоплением соков в березе, когда и снимается с деревьев береста. Собранная береста в количестве двух с половиной -- трех пудов набивается в кубы и от действия огня разлагается, а деготь выделяется в виде паров, которые охлаждаются в трубах, пропущенных сквозь холодильник, наполненный водой. Деготь вместе с водой стекает в корыто или ушаты через трубы, которые для дегтя делаются из листового железа (для смолы из сырой осины). Вода отстает от чистого дегтя, устаиваясь нанизу. Всплывший товар, столь пригодный для сапогов и колес, бывает самого лучшего качества. Его предпочитают всем другим сортам и в Рыбинске, и на Ростовской ярмарке, он уходит отсюда и в такую даль, какова нижняя Волга.
Сидкой смолы занимается почти все крестьянское население в бывших удельных имениях Шенкурского уезда (Архангельской губернии) в северной его части, называемой Троичиной. К тому и другому промыслу в тех и других местностях, конечно, приурочивается заветный артельный труд, без которого на севере ни рыбы, ни зверя, ни птицы не ловят, и даже на рубку в лесах бревен зимою по найму выходят такими же артелями (сплоченными для продовольствия себя съестными припасами).

Отсюда:

Максимов Сергей Васильевич - Лесные жители
http://www.azlib.ru/m/maksimow_s_w/text_0080.shtml
genveles

Двойные названия селений Шенкурского уезда Архангельской губернии

Из статьи "Двойные названия селений Шенкурского уезда Архангельской губернии", опубликованной во 2-м выпуске "Бюллетеня Северо-Восточного областного бюро краеведения", изданном в Архангельске в 1926 году.

Двойные названия селений Шенкурского уезда Архангельской губернии

Почти все селения Шенкурского уезда, коих здесь по "Списку населенных мест Архангельской губернии" изд. 1922 года насчитывается 1046, носят двойные названия: одни можно назвать официальные, которые значатся на планах и пишутся в деловых бумагах, а другие частные, самобытные, как называет их население в повседневной жизни и в своем домашнем обиходе. Когда и кто перекрещивал самобытные названия селений на официальные, здесь на местах нет данных. Если предположить, что это было сделано в очень давно прошедшее время, при введении на Ваге христианства, начало которому положено по историческим памятникам в XIII-XIV веках, когда финские названия местностей переименовывались на южно-русские, то нужно удивляться этой живучести прежних названий. Если же допустить, что переименование селений сделано при генеральном или специальном межевании, начало коего было в конце XVIII века, или по приказу царских чиновников, или прежних наместников, воевод и подъячих, то естественно, что новые названия остались и остаются официальными, казенно-бумажными. Те и другие названия селений повторяются по нескольку раз в разных волостях Важского и Двинского регионов. Большая часть официальных названий происходит от того или другого имени христианского алфавита, например: Алексеевская, Матвеевская, Ивановская, Захаровская и т.п. Самобытные же названия соответствуют местоположению, промыслам и другим особенностям быта. В тех и других названиях наблюдается такая путаница, например: в Великониколаевской волости село Спасское (состоящее из двух деревень) официально называется деревнями Даниловской Федоровского общества и Гребенёвской Груздовского общества, а селом Спасским называется простая деревня в просторечии "Могильник", отстоящая в 2-х верстах; селом же тут названа ещё другая маленькая деревня Зиновьевская (Бездна, ныне 6 дворов), стоящая за рекой Волой (Вагой, по-видимому, в тексте опечатка - Ред.) в 4-х верстах. В Афоносовской волости, где находится село (Федорогорское) деревня носит название Власьевской (Оферово), а название сие присвоено деревням: Аршутинской, Артамоновской (Верхний Конец) и Бовыкинской (Перевоз). Такая же путаница и во многих других волостях. Население настолько мало знакомо с официальными названиями селений, что новый человек нескоро доберётся до того или другого селения, если будет спрашивать официальным названием. Для примера можно указать даже на самые близкие к городу селения (в 1-3 верстах) Бовыкинскую и Володинскую. Эти названия редкий знает, а назовите их так, как население именует: "Перевоз" и "Кукуй" - каждый укажет. Чтобы судить о дальнейшей путанице и неразберихе названий селений, приведем еще ряд из самобытных и официальных названий селений:

"Кукуй" (и "Кокуй") официальное название в волостях Афоносовской - д. Володинская; Кургоминской волости - с. Коверниковское, Предтеченской волости - д. Журавлевская, и Ямскогорской волости - д. Кузьминская; "Заборье" - в Благовещенской волости - с. Алферовское, Великониколаевской волости - Якуровское, Попонаволоцкой волости - Боровская, Шеговарской волости - Шеговары и Устьважской волости - Орловская; "Березник" в волостях: Кицко-Воскресенской волости - Хаустовская, Предтеченской волости - Туровская, Пуйской волости - Алферовская, Устьпаденьгской волости - Антипинская, Лабажская и Трофимовская, Химаневской волости - Петрушевская;

"Погост" в волостях: Благовещенской волости - Благовещенская, Великониколаевской волости - Даниловская, Верхосуландской волости - Ушаковская, Власьевской волости - Прокоповская, Котажско- Верхоледской волости - Раковская, Кургоминской волости - Елизаровская, Зиновьевская, Липовской - Монастырская, Попонаволоцкой волости - Павловская, Пуйской волости - Долматовская, Ровдинской волости - Болкачевская, Демидовская и Пескинская, Устьпаденьгской волости - Плаксинская, Химаневской волости - Стеховская; "Остров" в волостях: Великониколаевской волости - Никольская, она же и Харгала, Воскресенской волости - Денисовская, Ямскогорской волости - Захаровская; "Прилук" в волостях: Благовещенской волости - Ананьевская, Ровдинской волости - Филипповская, Устьпаденьгской волости - Михайловская; "Кулига" в волостях: Борецкой волости - Городецкая 1-я и Шабановская, Кицко-Воскресенской волости - Михайловская, Кургоминской волости - Екатерининская, Ивановская, Починок Бетов и Сергеевская, Попонаволоцкой волости - Филинская, Ровдинской волости - Филипповская, Шилингско-Прилуцкой волости - Иевлевская и Филимоновская; "Могильник" в волостях: Великониколаевской волости - с. Спасское и Устьпаденьгской волости - Федунинская; "Юдина" в волостях: Благовещенской волости - Козьминская, Великониколаевской волости - Уржумовская.

В Афоносовской волости: "Запольки" официально называется д. Афанасьевская, "Теремец" - Бобровская, "Широхово" - Живулинская, "Бабина Горка" - Нестеровская; "Наводово" - Никифоровская и "Косое" - Савинская; в Благовещенской волости: "Золотая" - Михайловская; в Борецкой волости - "Заблудная" - Мало-Ермолинская, "Нагорье" - Фоминская; в Великониколаевской волости: "Буйниха" - Андреевская, "Чертовиха" - Артюшинская, "Большой двор" - Васильевская и Ивановская, "Жохова" - Копжевская, "Моржелиха" - Коромысловская, "Лепина" - Палыгинская, "Борок" - Седельниковская, "Бараново" - Рыбаковская, "Райбала" - Тюхневская, "Шамаиха" - Фрушинская, "Волчиха" - Юрьевская, "Шапина" - Щипуновская; в Воскресенской волости - "Город" - Васильевская, "Посад" - Текетиловская; в Кицко-Воскресенской волости - "Халомина" - Евсиевская; в Котажско-Верхоледской волости "Тюмень" - Коковинская; в Кургоминской волости - "Данилова Москва" - Лапинская, "Герасимов Двор" - Леонтьевская, "Исаков Двор" на реке Топсе - Тугаринская, в Ростовской вол. - "Чамово" - Еремеевская, "Гулин Двор" - Осталовновская, "Они кин Двор" - Петухинская; в Смотроковской волости - "Медлина" (Медлеша, в тексте, по-видимому, опечатка - Ред.) - Немировская 1-я, "Коровий Двор" - Овсяниковская 1-я; в Устьважской волости - "Волоста" - Ефимовская, "Ефин Двор" - Минская; в Устьпаденьгской волости - "Едьма" - Едемская, "Подсосна" - Рябковская и Толстиковская; в Химаневской волости - "Барсуково" - Карабышевская, "Коскара" (Глухая Коскара - Ред.) - Наум-Болото, в Шелашской волости - "Шолаша" - Петровская и Алексеевская, "Пригор" - Глубоковская и "Потерихина" - Романовская и т.д.

Некоторые из перечисленных селений в прежнем названии имеют историческое значение, например, "Исаков Двор" в двух местах носит свое название по имени Исаака Борецкого, прежнего землевладельца, мужа известной новгородской посадницы Марфы Борецкой, широкие владения которой были здесь на Двине; "Великий Двор", надо полагать, тоже носит название своего землевладельца новгородского посадника В.М. Своеземцева-Едемского; другие селения как "Герасимов Двор", "Ефин Двор" и "Оникин Двор" без сомнения тоже получили свои названия по имени своих прежних землевладельцев. "Посад" в Воскресенской волости называющийся Воскресенский, потерял своё прежнее название и значение за упразднением его вместе с другими посадами, подведомственными Важской (Шенкурской) ратуше Архангельского Магистрата, надо полагать по издании штата о губерниях 1780 года и обратился в селение, в коем ныне 16 дворов и 75 человек жителей обоего пола. Что же касается "Города" в этой волости, то, что он представлял прежде, нет данных, а ныне это селение в 15 дворов, с населением 119 человек обоего пола. О селении "Шолаша" необходимо сказать, что здесь существовал пушечно-литейный завод до начала XVIII века и изделия его (пушки и ядра) сохранились поныне в г. Шенкурске и в Архангельском музее.

Источник:

Важский край_Деревня моя
http://www.arhpress.ru/vaga/2005/5/19/23.shtml